Мы ехали цепочкой через кратер — если это был кратер, — вверх по давно разъеденному склону вала и вниз, туда, где оставили Mercury Mountaineer, добытый нами прошлой ночью в Республике Бибса.

Оттуда Кейко и ещё одна Особая поведут первые два Mercedes Sprinter. Мо Гун и его люди поедут следом в третьей и четвёртой машинах. Они возьмут трассу штата 85 на север, потом — межштатную автомагистраль I-10 на восток, до самого Финикса; дорога займёт примерно два с половиной часа. Оказавшись в городе, они не рискнут идти со своей жалобой к властям, потому что практически в любое полицейское ведомство могли быть внедрены оперативники федерального Агентства внутренней безопасности. Возможно, ISA отлично знает, что их покровители — чиновники, медиа-начальники, титаны промышленности — бывали в Оазисе, чтобы участвовать в зверствах. Они захотят защитить своих и лишить жертв Боди Эммериха возможности называть имена. Поэтому все четыре Sprinter поедут к дому мистера Гектора Луиса Сальсидеро — моего бывшего начальника, издателя журнала Arizona! — с запиской от меня, написанной от руки. Гектор был хорошим человеком, одним из лучших. У него были связи. Он выведет обвинителей на одну из городских телестанций и обеспечит им эфир горячих новостей, чтобы история взорвалась так громко, что потом её уже невозможно будет задавить.

Я вёл Mountaineer, а Бриджет последовала тем же маршрутом, хотя у нашего маленького отряда была на уме другая точка назначения — и ещё более срочная цель.

Мы стояли у Mountaineer, смотрели, как Sprinter уходят по пустыне за линией фар, и несколько минут обсуждали то, что узнали, чтобы убедиться: мы одинаково понимаем суть проблемы и согласны с лучшим решением.

Там, в Оазисе, пока ещё никто из культистов мог не обнаружить Эммериха и Душу Тимоти на самом нижнем уровне — или мёртвого врача на этаже с кухней. Но скоро они заметят провалы в работе персонала. Даже самовлюблённые и любопытством не обременённые дети души должны иметь среди себя хотя бы одного, кто способен поставить бокал, отказаться от наркотиков, разложенных на серебряных подносах, как канапе, на десять минут игнорировать настойчивый эффект Виагры, оторвать взгляд от множества пахов, которые его манят, и заглянуть чуть дальше происходящего, чтобы в конце концов обнаружить: их божок и сахарный папик остыл до комнатной температуры. Что будет потом — я не мог ясно представить. Если кто-то впадёт в отчаяние, устроят ли они номер Джима Джонса и напьются отравленного Kool-Aid? Отравленного Dom Pérignon? Пара человек, может быть, — но не многие. При таком количестве дорогого искусства — ламп Тиффани, оригинальных полотен Тамары де Лемпицкой, серебряных работ Жана Пюифорка — искушение разграбить место и набить антикварную машину сокровищами будет велико; а детей души формировали так, чтобы они никогда не сопротивлялись искушению.

Поначалу неистовый всплеск насилия казался маловероятным — пока не вспомнишь, что их учили предвзятости и паранойе. Эммерих сваливал все беды мира на невежественных, регрессивных Мужиков — крестьянские массы, которые настаивают на правоте запретов, ограничивающих поведение и власть просветлённых. Если сам Свет был застрелен, кто мог быть убийцей, как не Мужик среди них — притворяющийся ребёнком души? Пожар подозрений мог разгореться за считаные минуты. Обвинения и встречные обвинения. Их сексуализированная культура и так ценила ощущения и эмоции выше разума, а это с такой лёгкостью приводит к жестоким и иррациональным поступкам; фитиль был подожжён.

Мы смотрели, как красные огни Mercedes Sprinter растворяются во тьме, и Спарки сказал:

— Там были какие-нибудь Нихилимы? Я думал, это будет гнездо червеголовых, а мы не нашли ни одного.

Пантея сказала:

— Их миссия — порча и страдание. Порча Оазиса и членов культа была завершена. Эммерих и его звериная элита могли причинять страдание Особым и азиатским рабочим не хуже Нихилимов. Твари ушли отсюда какое-то время назад.

Последний красный свет солнца истёк кровью на западе, а луна всё ещё лежала в постели на востоке. Вопреки обещанию Хакима Каспара, я не видел никакой громадной тёмной формы, никакого инопланетного корабля без огней, затмевающего звёзды. И никогда бы не увидел.

Однако я знал, где один Нихилим много лет сворачивался в яблочной сердцевине. В память об Энни Пайпер и ради справедливости для Кейко Исигуро мы теперь не могли ехать никуда, кроме Финикса: нужно было найти, кто в «Матер Мизерикордие» направлял самых красивых и самых нежных девочек на похищение и заточение в Оазисе. Тот же злой человек — или, скорее, Нихилим в человеческой маске — обеспечил убийство Литтона Ормонда, каким-то образом отыскав его беглого отца, Корбетта, и выдав убийце, что мальчик скрывается в приюте под другим именем. У меня не было времени подумать, какие ещё меньшие боли и печали этот же самый кто-то мог причинить сёстрам и их подопечным, но мне казалось, я знаю, под какой личиной Нихилим так успешно прятался все эти годы.

В Финиксе, как и в любом большом городе, существовало множество источников, где мы могли бы раздобыть ещё одну машину без следов — по грабительской цене, — но мы не рискнули поставить Mercury Mountaineer прямо у приюта: нас могли увидеть — как на подъезде, так и на отходе. Дело было не в деньгах. У нас по-прежнему оставалось больше ста сорока тысяч долларов из наркоденег банды. Если понадобилось бы ещё — у нас был психический магнетизм, чтобы отыскать Ноттингем. Честно говоря, проблема была в усталости: эмоциональной — больше, чем умственной; умственной — больше, чем физической, хотя и мышцы, и кости тоже ныли. Быть поборниками естественного закона — работа изматывающая. К тому же мы проголодались. К тому времени, как мы закончим дело в «Матер Мизерикордие», Гектор Сальсидеро, возможно, уже довезёт Особых и азиатских рабочих до телестудии и выведет их в эфир поздних новостей — после чего мы с друзьями, скорее всего, станем публичными фигурами, узнаваемыми лицами и снова окажемся в прицеле агентов ISA, которым позарез нужна наша ДНК. А дальше нам лучше питаться только у окошек выдачи фастфуда, натянув бейсболки пониже на лоб, — и как никогда важно будет сидеть в машине, незнакомой властям. Может, через пару дней — а то и уже завтра — мы займёмся заменой наших нынешних колёс. А сегодня ночью… забыть об этом.

Пройдя три квартала, мы остановились перед тем милым зданием в испанском колониальном стиле, где прошла почти вся моя жизнь. Четыре двухэтажных крыла обнимали двор с игровой площадкой, а школа-приют занимала треть длинного квартала. Днём штукатурные стены сияли белизной, как хабиты сестёр, а многочисленные скаты крыш уходили волнами — рядами бочкообразной черепицы во всех оттенках красного и оранжевого.

Теперь, в десять с небольшим вечера, скатные крыши в лунном свете казались чёрными. Стены местами были бледно-серыми, местами — с едва уловимой синевой. В этот час «Матер Мизерикордие» почти целиком погружалась во тьму. Кроме нескольких старших ребят, которые могли ещё корпеть над уроками и нервничать из-за близких экзаменов, все, кто жил здесь, ложились спать в десять вечера. Подъём — ровно в шесть утра, если не раньше; день проходил по давно устоявшимся распорядкам, которые детям, лишённым родителей, были необходимы и утешительны. Свет горел в звонницах двух колоколен, обрамлявших переднее крыло, матово светил в четырёх занавешенных окнах на втором этаже и мягко проливался на крыльцо из пары бронзовых фонарей у входа.

Уинстон направился к ступеням и поднялся на широкое крыльцо, где обернулся и посмотрел на нас.

На миг я увидел себя и троих спутников глазами пса. Мы стояли на тротуаре, в свете уличного фонаря. Эта улица и днём не была особенно оживлённой, а в такой час тем более. За нами тянулись пустые полосы чёрного асфальта и неподвижные в тёплом воздухе деревья. На другой стороне квартала — трёх- и четырёхэтажные здания. Финикс ступенями уходил вверх, ярус за ярусом. Звуки живого мегаполиса были странно приглушены — а потом и вовсе стихли. Я слышал только стук собственного сердца и внезапно участившееся дыхание, так что казалось, будто мы стоим в городе-призраке, единственные живые люди. Меня накрыло тяжёлое предчувствие.