— Ты нарисовала нас ещё до того, как у нас вообще было это видение, — прошептала Бриджет. — Ты знала, что оно будет.

— Я ничего не знала, — сказала Пантея. — Правда. Я действительно писала всё это как сомнамбула — или, если хотите, в состоянии фуги. Когда я просыпалась, меня всякий раз пробирал холод от того, что я создала. Но когда я закончила — тогда я поняла, что вы придёте и что вместе мы сделаем нашу маленькую часть, чтобы сопротивляться тому, чтобы мир стал таким, как здесь, на этих стенах.

Услышав это, Спарки повернулся к внучке так, что его свирепая хмурь подтверждала: в молодости он вполне мог быть способен на беспощадную расправу над врагами своей страны.

— Видение? Ты увидела всё это в видении, а не просто предчувствовала? Почему ты мне не сказала?

— Это было только сегодня утром, дедушка. Мы с Куинном пережили это порознь. Я с тех пор перевариваю. Он тоже. Я не хотела говорить, пока не пойму сама.

— Значит, с Куинном ты это обсуждала.

— Не совсем, не то чтобы, — сказал я. — Мы просто подтвердили друг другу, что в зеркалах увидели что-то ужасное.

Бриджет положила руку мне на плечо, заставляя замолчать.

Спарки сказал:

— Девчонка, мы никогда ничего друг от друга не скрывали. Мы были в этом вместе.

— И мы всё ещё вместе, дедушка. Я не скрывала от тебя. Мне просто нужно было время — всё обдумать, а потом понять, что Куинн об этом думает.

Она подошла к нему и приложила ладонь к его щеке.

— Ты же знаешь, Спарки: нас теперь не только двое. Нас трое…

— Четверо, — сказала Пантея.

— Четверо, — поправилась Бриджет.

Уинстон глухо проворчал.

— Пятеро, — сказала Бриджет. — Мы с тобой, Спарки, через многое прошли вместе, и у нас отлично получалось. Но теперь нам нужна помощь, и она нам даётся. Сколько человек было в команде морских котиков? Двое? По-моему, не двое.

Лицом к лицу с ней он не смог удержать хмурь. Он покачал головой и вздохнул.

— Вдруг я почувствовал себя старым.

— Ты не старый, — сказала она. — Ты опытный. Отряду нужен опытный человек. Без тебя он не работает.

Спарки посмотрел на меня и сказал, что ему жаль, а я сказал, что не нужно; потом он сказал Пантее Чинг, что всё ещё не уверен насчёт неё, а она ответила: «Взаимно», — и он улыбнулся.

Бриджет не сказала ему о своём предчувствии, что выживем не все. Я подумал: а не удержала ли она что-то и от меня.

Хотя пустыня живёт с куда меньшим количеством воды, чем морские побережья, лесистые горы и плодородные равнины, редкие штормы порой обрушиваются на землю такими потоками, что сухие арройо превращаются в бешеные реки, а низины накрывает внезапными паводками. Дождь, который разразился в тот день, не барабанил по квонсет-хату мягко и умиротворяюще — он лупил по нему яростными залпами, словно Природа неправильно поняла наши намерения и, встав на сторону Крикунов, объявила нам войну.

Пантея сказала, что нас скоро призовут к службе, что сегодня вечером мы покинем Пептоу и должны поужинать, чтобы подкрепиться перед тем, что нам, возможно, придётся выдержать между нынешним моментом и рассветом. Она говорила тихо — и при этом с уверенностью и властью. Её прозрачные голубые глаза казались окнами в спокойный ум, неспособный на обман. Бриджет, Спарки и я не сомневались: она — ясновидящая и наш союзник; если нас тревожило то, что будет дальше, то нас также и успокаивало, что мы нашли человека, способного привести нас к полному пониманию Крикунов и нашей цели.

При её миниатюрности и, казалось бы, склонности к мистике от Пантеи можно было ожидать ужина из органической зелени и тофу, но, к счастью, вкусы у неё шли вразрез с братией «кейл-и-морковка». Она приготовилась к нашему визиту, и стол, который она накрыла, включал нарезанную ростбифом говядину, нарезанную ветчину, нарезанную куриную грудку, несколько видов сыра, три ремесленных хлеба, которые она испекла сама, картофельный салат, салат из трёх видов бобов с беконом и множество приправ. К ужину она намеревалась подать ледяные бутылки пива, которые держала в холодильном ящике при температуре тридцать шесть градусов по Фаренгейту, и возражений не встретила.

Дионисийская щедрость буфета наводила на мысль о роскошном последнем ужине приговорённых к смерти; но если Пантея предвидела, что за этим пиршеством последуют многочисленные гибели, у неё хватило такта держать это знание при себе.

Её столовая — пространство в индустриально-шикарном стиле — имела два больших круглых стола из отполированной сосны, каждый на восемь человек, чтобы хватало места для семейных сборов. Мы сидели за одним столом, оставив между каждым из нас пустой стул, и всё же ощущение было удивительно интимным. Комната освещалась, пожалуй, шестнадцатью язычками пламени, колыхавшимися на фитилях в красных гранёных стеклянных чашечках, и вспышками яростной молнии, которые пробивались через небольшие окна и заставляли тени прыгать так, будто это были взбудораженные духи. Эффект получался как на спиритическом сеансе — только с угощением.

Благородный Уинстон устроился в капитанском кресле, которое иначе пустовало бы между Бриджет и мной. Он принимал кусочки говядины от неё — отказываясь брать их у меня, — но никогда не клянчил, держась с достоинством премьер-министра.

— Те, кого вы зовёте Крикунами, — сказала Пантея, — когда-то были прекрасными существами; внешне — вовсе не монстры, хотя в душе и в сердце они стали чудовищами. Я вижу их во сне уже пятнадцать лет. Мои сны — не просто сны, это уроки о реальности космоса. Меня обучают во сне. Крикуны происходят из первой вселенной, которая предшествовала нашей. Завистливые среди них развратили всех остальных, посеяли подозрительность и обиду, которые превратились в ненависть — и они называли её добродетелью; ненависть настолько разрушительную, что они довели Землю до гибели. Этот опустошённый мир и стал их наследием. Физический облик тех, кто пережил разрушение, затем изменился, отразив состояние их душ. Они стали бессмертными чудовищами в тюрьме той первой вселенной. Когда они были красивыми и лучезарными, их называли Ришон. Когда они стали монстрами, их стали называть Нихилим.

Мягкость её голоса и то, как легко она говорила об этой невероятности, напомнили мне девушку из приюта — Энни Пайпер. Энни была на восемь лет старше меня и несколько лет, когда мне было ещё меньше десяти, читала нам истории — сочинённые другими, но и ею самой тоже. Это были рассказы о вещах, которые никогда не случались и не могли случиться, но она рассказывала так тихо, так живо и убедительно, что мы верили — и хотели продолжать верить даже тогда, когда время отнимало у нас чувство чуда. Сестра Маргарет, проявлявшая к её письму особый интерес, поддерживала Энни, и та поступила в колледж по стипендии; мы все ожидали от неё великих свершений — по крайней мере того, что однажды она станет известной писательницей. Вместо этого она бросила колледж через год и уплыла в какую-то другую жизнь, которую, видимо, предпочла, — и больше мы о ней ничего не слышали.

Как ни было это печально, я всё же мог понять её выбор. Писать романы кажется профессией гламурной и захватывающей, хотя в действительности, подозреваю, это куда менее гламурно, чем профессиональный рестлинг, и лишь ненамного более увлекательно, чем быть библиотекарем.

Чтобы писать хорошую прозу, нужно любить людей достаточно, чтобы хотеть писать о человеческом состоянии, — и при этом запереть себя одного в комнате на значительную часть жизни, чтобы сделать работу как следует. Это словно борец отказался бы от ринга в пользу того, чтобы каждый день на пару часов самому себе заламывать голову в захват и врезаться в стены.

— Мы — Ришон второй вселенной, — продолжила Пантея, — хотя наш вид обладает меньшим числом даров, чем тот Ришон первой вселенной. Представьте так: геном тех первоначальных Ришон был отредактирован, чтобы сделать нас более смиренными и дать нам больше шансов избежать гордыни, которая уничтожила их мир, как они уничтожили свой. Нихилим — те, кого вы зовёте Крикунами, — никогда не могут по собственной воле перейти из своей вселенной в нашу. Но худшие из нас, нравственно наиболее извращённые, способны открыть им дверь, пригласить их — что и произошло давным-давно.