Оазис задумывался как площадка для взрослых развлечений, но также и как галерея под открытым небом для авангардных художников, работавших в нетрадиционных материалах и жанрах; место, где воображение должно вспыхивать на каждом шагу и, как выражался Эммерих, «растягивать и обогащать наши закостеневшие умы революционным искусством нового». Даже я, ещё зелёный в девятнадцать, понимал: приравнять новизну к искусству — верный способ гарантировать появление дурного искусства, а оно в Оазисе было везде. Те, кто творит в протест против истории искусства, стоят не на плечах гигантов, а на зыбкой почве собственных претензий. Искусство в Оазисе тяготело к гигантизму не потому, что того требовали темы, а потому, что эго художников требовало физически огромных работ. Вот — шестидесятифутовое лезвие Gillette высотой футов в двадцать пять, выставленное на блоке люсита так, что казалось: оно парит в воздухе. А вот — смешаннометаллическая скульптура футов пятидесяти в диаметре и почти такой же высоты, настолько абстрактная, что я не мог понять, что это должно изображать: кишку, изъеденную раком, или кожу головы Медузы, на которой все змеи одновременно пытаются совокупляться и пожирать друг друга. Внутри исполинского уха приютился гигантский рот с большим глазным яблоком, зажатым между зубов; на гранитном постаменте, поддерживавшем эту мерзость, были высечены слова: Я СЛЫШУ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ, И ВИЖУ, ЧТО ЭТО БЕССМЫСЛЕННО.

Пока мы продвигались по злокачественной стране чудес Эммериха в поисках входной двери, Уинстон ворчал на одно, рычал на другое и, подняв лапу, пометил основание уха-рта-глаза. Хотя человеческого языка у него не было, он был проницательным критиком и умел выражать свою оценку.

Для остальных нас эта коллекция в галерее под открытым небом становилась всё более тревожной по двум причинам. Если сперва нас забавляли самые нелепые работы, то чем дальше мы шли, тем быстрее истощалась способность смеяться. Многие художники, похоже, воспевали хаос и смерть. Плетёный человек напомнил мне старый фильм, где язычники в современной Англии приносили в жертву молодую женщину: запирали её в грудной клетке такого исполина и поджигали. Что такое зловеще сияющее шестидесятифутовое лезвие, если не гимн привычному орудию самоубийства? За рощицей изящных метросидеросов, уже цветущих, мы обнаружили тридцатифутовую скульптуру крысиного мультяшного лица — определённо не Микки Мауса Уолта Диснея, хотя на ней были жёлтые туфли и красные шорты, в которых знаменитого мышонка обычно и изображают. Зубы грызуна были оскалены в презрительной ухмылке, а красные хрустальные глаза сверкали. В правой руке он держал голое тело обезглавленного человеческого младенца, которым чудовище, очевидно, лакомилось.

Не менее тревожной была мысль о том, сколько стоило построить Оазис: сумма наверняка превышала миллиард долларов. Я прикидывал — больше двух миллиардов, может, три, в зависимости от того, что ещё нам предстояло найти. Человек, который столь расточительно тратился на фантазийное убежище, мог быть деловым гением, но ещё задолго до того, как он спрятался в этом пристанище от нормальности, он уже брёл по мелководью безумия.

Наконец психический магнетизм привёл нас к входной двери, которую мы так искали. К этому времени мы уже интуитивно понимали: большая часть жилья должна находиться под землёй, в виде огромного бункера, изолированного от сонорской жары. Дверь стояла наверху широкой рампы, ведущей к летающей тарелке, которая, похоже, была сделана из формованного бетона, обшитого сланцево-серым алюминием, и служила приёмным залом. Эта приземлившаяся инопланетная посудина была футов тридцати высотой в центре, футов восьмидесяти-девяноста в диаметре, сужаясь к десяти-двенадцати футам по краю.

Позже мы узнали, что Эммерих нанял строительную компанию, специализировавшуюся на возведении сверхсекретных военных объектов, и что каждый, кто работал над Оазисом, должен был подписать соглашение о неразглашении с такими острыми зубами, что нарушителям грозило финансовое разорение. Никто не нарушил NDA — возможно, не только из страха обнищать из-за адвокатов-цепных псов. Люди подозревали и другое: тот, кто берётся за подобный проект, способен на расправу, минующую суды, — через специалистов, которые могут на всю жизнь посадить тебя в инвалидное кресло, обезобразить твою жену и так поработать с детьми, что им потом понадобится психиатрическая помощь до конца дней. Ещё более тревожной была мысль о том, что некоторые из рабочих, ремесленников и мастеров, строивших Оазис, получали удовольствие, воображая, каким распутным забавам будет посвящено это место, когда его закончат, — и завидовали освобождению от морали, а то и от закона, которое могло купить богатство Эммериха.

Исполинский вход-летающая тарелка не был стилизован ни под гладкие инопланетные корабли из фильмов пятидесятых, ни под феерию света и гламура из «Близких контактов третьей степени». Он скорее напоминал готический корабль из «Чужого» Ридли Скотта. Казалось, Эммерих хотел, чтобы гости, прибывая, испытывали изумление, но вместе с тем — благоговейный трепет и смутную тревогу, которые держали бы их чуть-чуть не в равновесии всё время пребывания, будь то день, неделя — или навсегда.

Жуткая тишина Оазиса действовала мне на нервы. Ничто не двигалось, кроме листьев и пальмовых вай, шевелимых слабым ветерком, и птиц, летавших между ветвями. Пеночки, ласточки и фиби, перебегавшие от укрытия к укрытию, в жаре молчали. Я не до конца поверил уверениям Пантеи, что все здесь спят днём и живут ночью: это казалось непрактичным и предполагало такую регламентацию, какую нельзя навязать целой общине — даже если это сборище истинно верующих, отдавших свою свободу воли гуру, называвшему себя Светом. И всё же, когда мы поднимались по широкой рампе к входу-тарелке, никто нас не остановил. Оазис казался столь же лишённым человеческой жизни, как любой кратер на Луне.

Рампа была обшита сланцево-серым алюминием, словно это часть корабля, опущенная гидравликой, а тёмная металлическая дверь тарелки была тиснена рунами, неподдающимися нашему пониманию, в богатом, детально проработанном архитраве. Ни ручки, ни замочной скважины.

— Вам не кажется, что это ловушка? — спросил я.

— Мне кажется… Эммериху ловушки ни к чему, — сказала Бриджет. — Он так долго жил по собственным правилам, неподвластный и недосягаемый для любой власти, ни разу не услышав от кого бы то ни было слова нет, — что считает себя неуязвимым.

— Мегаломаньяк, — поставила диагноз Пантея. — Его психоз мог быть химически вызванным, но от этого он всё равно психотик. Это не просто типичный мошенник от культа, который убедил кучку слабых умом последователей, будто у него прямая связь с Богом. Он в основном думает, что он есть бог — в некотором роде бог, бессмертный или обречённый стать таковым. Его пиар стал его мечтой о том, кем он является, а мечта выросла в ядовитую фантазию, и фантазия стала его правдой. Он очарован всей той ложью, из которой состоит его жизнь.

— Чертовски плохой тип, — лаконично подытожил Спарки.

Уинстон обнюхал рампу у двери, помеченной рунами. Из горла у него вырвался низкий звук — полная противоположность мурлыканью.

— Мне не нужен ключ, — сказала Пантея. — Мы такие, какие есть, и нам надо верить в это. — Она прижала ладонь к двери и закрыла глаза. Лоб её нахмурился. Ноздри раздулись.

Словно у меня и впрямь мог развиться собственный дар предвидения, кожа на голове будто поползла по кости, и, несмотря на пустынную жару, по позвоночнику пробежал холодок, быстрый, как многоножка.

С пневматическим шипением дверь скользнула в сторону. За ней лежал мир золотого света.

Это был гараж, просто гараж — но огромный, набитый автомобилями на многие миллионы долларов, выставленными, как драгоценности на бархатном лотке ювелира в Tiffany’s. Используя его ещё и как приёмный зал — фойе, — Эммерих, несомненно, хотел, чтобы гости стушевались перед блеском его богатства, вспомнили о ничтожности собственных достижений и тем самым исподволь подготовились к покорности. В конце концов, он был человеком, который знал цену власти и все способы, какими её можно употребить, чтобы управлять другими.