— Почему тогда не сделать его в форме апельсина? — Его фырканье передавало раздражение из-за того, что американское производство вывели наружу, и он сам же ответил на свой вопрос:

— Сделано в Китае — вот почему. Ну, знаешь, одна хорошая вещь в твоей дрянной Toyota: она такая старая, что там нет GPS. По спутнику тебя не отследишь.

Он затормозил на перекрёстке и посмотрел вниз на меня — я всё ещё прятался ниже уровня окна. Выражение его лица было добрым и, как мне показалось, продиктованным скорее сочувствием, чем жалостью.

— Какой у тебя план, Куинн?

— План? Ну… просто оставаться на свободе достаточно долго, чтобы понять, почему они за мной. Это же должна быть какая-то ошибка, косяк. Мне просто надо всё прояснить.

— Я сказал, что ем неприятности на завтрак, — и это правда. Моя сестра Мария… она вышла из тюрьмы, теперь живёт у меня, пока не встанет на ноги. Женщина замечательная, но готовить не умеет ни черта. И обязательно отправляет меня на работу с сытным завтраком, так что весь день у меня кишечник устраивает бунт.

Он помолчал. И когда смотрел на меня сверху вниз, клянусь, я увидел тот миг, когда его сочувствие превратилось в жалость.

— Мария, ещё до того как она сделала то, что сделала, тоже не имела плана.

Свет сменился, и мы прошли перекрёсток.

— А что она сделала? — спросил я.

— Чтобы попасть в тюрьму? Высмеяла конгрессвумен: выложила несколько смешных мемов про неё. Сказали, что это угрозы.

— Это были угрозы?

— Да — если ты считаешь угрозой то, что кого-то изобразили пьяным бурундуком. Мария сделала это, но плана на то, что будет потом, у неё не было. Дали год, отсидела девять месяцев.

— Кто бы подумал, что на такое нужен план?

— Всё изменилось, Куинн. Прежде чем я сделаю или скажу хоть что-нибудь, у меня есть план — иногда два или три плана.

— Откуда мне было знать, что ISA решит, будто я уникальный? У кого вообще есть план на случай, если тебя обвинят в уникальности?

— Я только говорю: лучше бы тебе обзавестись планом. Нельзя просто бежать вечно.

Минуты две мы молчали. Его молчание было молчанием жалости, а моё — молчанием страха и растерянности. Меня так угнетала неспособность даже представить, с чего начать составлять план, что я попытался сбросить напряжение, сменив тему. Приподнявшись на сиденье, я сказал:

— Мне всегда было интересно, почему это называется Dirty Harry Clean Now.

Хуан фыркнул — с оттенком доброй насмешки по поводу своего работодателя.

— Первые два года, как Джи Минь Дай оказался в Штатах, он работал на трёх работах и жил очень скромно, копил, чтобы открыть химчистку. Когда он наконец выкроил время на кино, это был фильм Иствуда — «Грязный Гарри». Ему понравилось. Он посмотрел его восемь раз. Гарри в кино носил крутые костюмы и, несмотря на всю беготню и перестрелки, всегда выглядел чистым и отутюженным. Джи задумался, где Гарри сдаёт вещи в химчистку, и решил, что все остальные тоже должны об этом гадать. Сначала он хотел назвать свою лавку Gi Minh Dai Dry or Wet, но выбрал другое имя, чтобы миллионы людей, которые размышляют, кто же химчистит одежду Гарри, пришли в Dirty Harry Clean Now. Тогда он хуже знал английский, чем теперь, и думал, что смысл будет всем очевиден. Смешно то, что сработало. У него три точки, и он делает химчистку и стирку больше всех в Аризоне. Понимаешь, почему сработало?

— У Джи Минь Дая был план, — сказал я.

— Именно. — Хуан притормозил у обочины и остановился перед шестиэтажным паркингом, где я оставил машину. — Обзаведись планом, амиго.

— Обзаведусь, — пообещал я. — Как-нибудь, так или иначе — будет у меня план. Спасибо, что подвёз. Теперь я понимаю: это был большой риск — помогать и содействовать беглецу.

Хуан улыбнулся. У него была тёплая улыбка. Будь она ещё хоть немного теплее, на ней можно было бы поджаривать хлеб.

— De nada. В любом случае у меня был план: если бы нас остановили какие-нибудь типы из ISA, я бы достал пистолет из-под сиденья, пристрелил бы тебя, а потом заявил бы, что это ты меня похитил, а я вырвал у тебя оружие.

Я не знал, что на это сказать, поэтому сказал:

— Хм.

Улыбка Хуана превратилась в широкую ухмылку — такую широкую, что мне представился фонарь Джека.

— Я шучу, Куинн. Ты мне слишком нравишься, чтобы я тебя когда-нибудь пристрелил. Но я бы хотел, чтобы ты не был таким… без понятия.

Смутившись, я сказал:

— «Без понятия» — это как-то сурово.

— Ничуть. Ты мне слишком нравишься, чтобы я приукрашивал. Собери своё дерьмо в кучку, амиго. И сохрани чувство юмора — иначе сойдёшь с ума, как, похоже, многие в наши дни.

Открывая дверь, я сказал:

— Соберу. Соберу своё дерьмо в кучку.

— Ещё одно. У тебя есть смартфон?

Я достал его из кармана куртки.

— Apple. Ты хочешь, чтобы я был на связи?

— Не особо. Я хочу, чтобы ты хорошенько растоптал этот телефон и скинул его в ближайшую ливнёвку. Там GPS. Пока ты его таскаешь, тебя можно отслеживать.

— Но у меня там куча приложений. Погода, карты, подкасты…

— Хочешь выжить — с этого момента будь уличным до мозга костей, Куинн. — Он протянул мне свой телефон. — Вот: одноразовый. Ничего навороченного. Я не называл своего имени, когда его активировал.

— Я не могу взять твой телефон, — сказал я.

Он бросил его мне, и я поймал.

— И ещё, амиго. Ты слышал про сканеры номерных знаков на триста шестьдесят градусов?

— Мне такой купить?

Он фыркнул так, будто молился, и закатил глаза.

— Иисус, Мария и Иосиф, защитите этого мальчишку. Куинн, в каждой полицейской машине и во многих других государственных тачках стоят сканеры, которые считывают номера вокруг и в реальном времени отправляют данные в дата-центр Агентства национальной безопасности в Юте — площадью в миллион квадратных футов. Твой номер успеют считать полдюжины раз ещё до того, как ты выедешь из города. Если ты им нужен так сильно, как говоришь, их будет оповещать каждый скан — и они тебя найдут скорее раньше, чем позже.

— Откуда ты это знаешь?

— А как я могу не знать? Это то, что всем надо знать в новой Америке.

— Значит, мне снять номер с машины?

— Для начала — да.

Пока мимо с шорохом проносился поток машин, а солнце вспыхивало на лобовых стёклах, я вылез из фургона и заглянул к нему внутрь.

— А если меня остановит коп из-за того, что у меня нет номера?

— Тогда ты подгоревший буррито. Всё ещё уверен, что не хочешь прокатиться в Мексику?

— Нет. Мне надо остаться здесь и очистить своё имя. Это всё какая-то чудовищная ошибка.

Хуан раздражённо фыркнул и сказал:

— Vaya con Dios.

— И тебе, — сказал я и закрыл дверь.

Когда он уехал, я остался стоять под палящим солнцем — маленький и одинокий. Казалось, моя тень изо всех сил пытается убежать, будто не хочет оказаться в гробу вместе со мной.

Ко мне ехал Ford F-150 с двухрядной кабиной; в открытом кузове у него раздувались тенты, набитые садовыми обрезками, — вздувались, как пузатые грибы. Чтобы не привлекать к себе внимание, не растаптывать смартфон в припадке ярости Румпельштильцхена, я просто зашвырнул его туда, под эти тенты, — пусть ISA какое-то время гоняется за ним по Финиксу.

В огромном, похожем на пещеру гараже были лифт и закрытые лестницы, но и то и другое казалось ловушкой. Пандусы для машин были в две полосы — по два на каждый этаж. Я поднялся пешком на шестой этаж, к долгосрочной парковке.

Тогда я никогда не чувствовал себя в безопасности в огромных общественных паркингах. Меня не тревожили водители, которые носились слишком быстро, хотя некоторые, казалось, воображали себя на трассе для гоночных слот-каров. Массивные опорные колонны не дали бы потолку обрушиться на меня, так что я не боялся оказаться раздавленным под завалом. Грабители редко промышляли в таких местах: путей для быстрого отхода там недостаточно. И всё же такие гаражи всегда казались мне жутковатыми, особенно на верхних, менее людных этажах. Может, вентиляционные вентиляторы издавали едва слышный шепчущий гул, и мерещилось, будто под машинами сговариваются гремлины, следя, как мимо проходят мои ноги. Может, отсутствие дневного света, гранитно-серый бетон и молчаливые машины, выстроенные рядами, как гробы, навевали мысли о смерти. Иногда мне казалось, что я вот-вот столкнусь с чем-то потусторонним — скажем, с племенем бледных одичавших детей с дымчатыми глазами и острыми зубами, городским, двадцать первого века, эквивалентом мальчиков с того острова из «Повелителя мух».