— Ты понимаешь, Куинн, что никакого брака быть не может, пока мы не поймём, в какую бурную реку угодили, пока не пройдём все пороги, какие придётся пройти, и не выйдем в тихую воду.

Я придал лицу выражение ответственного кавалера, настроенного исключительно по-рыцарски, — что, вообще-то, и было правдой.

— Конечно.

— И до свадьбы никаких шуры-муры.

Бриджет, кажется, забавлялась. Но говорила она с той же искренностью, что палка в глазу:

— Никаких. Как писала Дафни Ларкрайз: «Отсрочка удовольствия ведёт к большему удовлетворению».

— Куинн? — сказал Спарки.

— Да. Да. Я чувствую так же, — и когда он продолжал протыкать меня взглядом, я добавил:

— Помните, меня растили монахини.

— О, помню. Просто чтобы ты не забыл.

Я сказал:

— Такое не забывают, если не хочешь неделю чистить картошку.

И вот тогда явились чудовища.

Я не сразу понял, что это чудовища. На вид — лет по двадцать, аккуратные студентики из Лиги плюща, такие, что с двух лет ходили в лучшие частные школы, а читать учились, листая журнал GQ. Блондин был в кедах Converse, чёрных джинсах, чёрном поло и светло-сером, лёгком, летнем пальто до колен. Его спутник — в ярко-жёлтых кроссовках, сером костюме, бело-жёлтой футболке; в руках он нёс красно-чёрную клетчатую сумку-тоут.

Хостес попыталась посадить их недалеко от нас, но они захотели кабинку в самом дальнем конце зала — хотя это означало сидеть возле двух распашных дверей на кухню. Похоже, они не привыкли сидеть рядом с кухней, но настояли на своём.

Бриджет тихо сказала:

— Крикуны. Тревога, дедушка.

Спарки прошептал:

— Куинн, не таращись на них. От них одни большие неприятности.

Пока эти двое скользили через ресторан, они обводили посетителей взглядом с насмешливым презрением. Иногда я задумывался, каково это — быть из их породы: всегда уверенным в себе, при любых обстоятельствах, до дрожи уверенным в собственной превосходности. Моего воображения на такое не хватало.

— Мы никогда не знаем, что нужно их породе. Мы боимся, что это может быть Бриджет.

Я отвёл взгляд от этой парочки, когда они пошли за хостес в нашу сторону.

Бриджет потянулась через стол.

— Дай мне руку.

Держать её за руку было предпочтительнее, чем получать от неё в грудь.

Она повысила голос и добавила в него чуть больше нежности, чем нужно.

— Милый, отель «Аризона Билтмор» — идеальное место для приёма. Да, дорого, но если дедушка настаивает заплатить за это…

Спарки сказал:

— Настаиваю. Настаиваю. Единственная внучка выходит замуж за сына моего лучшего друга — в годовщину моей собственной свадьбы. Что может быть романтичнее? От этого я снова чувствую себя молодым и влюблённым. За такое чувство нет цены.

Краем глаза я заметил, как студентики замедлились, проходя мимо нашей кабинки, будто разглядывали нас поближе.

Я заявил:

— Милочка, я хочу всё, что захочешь ты.

Я повернул улыбку к Спарки.

— Сэр, меня просто сражает ваша щедрость. Правда, сражает. Просто совсем сражает.

Стильная парочка ушла дальше. Я осмелился поднять взгляд — и увидел правую руку того, кто нёс сумку. Рука уже не была человеческой. Шесть пальцев были без костяшек и напоминали щупальца — серые, извилистые. На миг блеснули злобно острые когти, но тут же исчезли, втянулись, словно их и не было. Эта рука казалась одновременно очень сложной — и текучей, бесформенной: будто одним усилием воли тварь могла превратить этот инструмент из инструмента в смертельное оружие.

Я сжал руку Бриджет. Она стиснула мою сильнее и сказала:

— Видишь?

— Да.

Я смотрел вслед уходящей паре.

Эти звери были как угрожающие присутствия из тех тревожных снов, что уходят корнями в поколения задолго до нашего, из тех снов, что поднимаются из первобытной глубины самого творения. Они прошли через зал и устроились в кабинке у входа на кухню. У них не было ничего, что можно было бы назвать лицом. «Крикуны», — предупредила Бриджет дедушку. Я понял, почему она их так зовёт. Казалось, эти существа постоянно натужно пытаются закричать, хотя ни звука из них не вырывается. Там, где должно быть лицо, не было ни глаз, ни ушей, ни носа — только бледногубый рот, застывший широко раскрытым, круглый, как слив, как рот крючкового червя. Издалека я не мог быть уверен, но мне показалось: внутри этих мерзких отверстий непрерывно шевелится какой-то отвратительный орган, словно они жадны до пищи.

Пока нарядная парочка изучала меню, их двойная сущность колебалась туда-сюда — человек, демон, человек, — будто в такт медленному пульсу чужого сердца. Выражения, занимавшие их человеческие лица, теперь передавали высокомерие тех, кто считает человечество лишённым наследства, кто презирает нашу порочную природу, хотя наша злость — лишь смешная и жалкая тень их собственных куда более тёмных желаний и импульсов. Чем дольше я смотрел на этих зверей, тем ощутимее становилось их зло. При всей их странности Крикуны с каждой минутой делались мне всё более знакомыми — словно я знал их породу всю жизнь, даже, по сути, знал ещё до своего рождения. Это жуткое узнавание пробирало до костей.

Моё понимание истинной природы мира переживало сдвиг — как землетрясение. Или я просто сбрасывал взрослые иллюзии, возвращаясь к фантастической правде, которую знает каждый ребёнок? Несмотря на один странный поворот событий за другим, несмотря на всю мою беготню и безрассудную капитуляцию перед тягой таинственных сил, я чувствовал: я не проваливаюсь в новую реальность. Напротив — будто возвращаюсь домой, в мир, который когда-то знал: где чудовища в шкафу не всегда выдумка, где отчаянная, но тайная война ведётся двумя армиями под масками, где победа не имеет отношения к завоеванию территории, где поле боя — человеческое сердце, а трофеи войны — человеческая душа.

Когда Бриджет убрала свою руку, я подумал, что снова увижу этих студентиков только такими, какими они показались мне сначала, — но вместо этого чудовищные безликие «лица» продолжали то появляться, то исчезать. Не знаю, передала ли мне Бриджет своим прикосновением способность видеть сквозь их маскарад, или же мой дар развился и без её помощи.

Так или иначе, когда я посмотрел на Спарки, он сказал:

— Кто бы вы двое ни были, я — не такой. Я не вижу их настоящими, но я всегда верил Бриджет, когда она мне о них рассказывала.

Тонкий пот выступил на затылке.

— Ради всего святого… что это за твари?

Бриджет сказала:

— Я не знаю. Первого я увидела два года назад. С тех пор видела их немало. Несколько месяцев назад был один очень… волосатый инцидент с одним из них.

— Что за инцидент?

Вместо объяснений она сказала:

— Может, они из другого мира, другого измерения, другого времени. Кто бы они ни были, у меня такое чувство, что они не новость, что они среди нас уже очень давно.

Если события дня были глубоко тревожными, то они же пробудили во мне приятное чувство приключения — осторожную тягу к жизни, приправленной куда большим возбуждением, чем та, что доступна журнальному автору, который большую часть лет провёл в приюте. И вдруг возбуждение показалось мне занятием для дураков, а приключение стало синонимом самоубийства.

Дарлин подошла, удерживая тарелки на левой руке — от ладони до плеча. Правой она разложила на столе три порции мини-бургеров с рваной свининой, не пролив ни капли соуса и не уронив ни одной картофелины фри.

— Приятного вам аппетита, детки. Сейчас вернусь, пополню напитки.

Я думал, что от омерзительной парочки маскировщиков у меня пропал аппетит. Но даже приговорённые в камере смертники съедают сытный ужин перед смертельной инъекцией, отрицая собственную смертность. Человеческая природа такова: мы знаем, что умрём, и всё равно не верим в это; иначе мы бы, наверное, не смогли жить дальше. Когда аромат мини-бургеров заставил рот наполниться слюной, я взял первый из двух маленьких сэндвичей и успел его прикончить к тому времени, как Дарлин вернулась с кофейником Pyrex в одной руке и свежей Cherry Coke в другой. Я заказал ещё одну порцию мини-бургеров — и мои спутники тоже.