— Ты говорил, что твоя мать, Коррин, «вечно была не в себе», потому что её мать пила во время беременности.

— ФАС — фетальный алкогольный синдром, — сказала Бриджет.

Спарки поначалу говорил безучастно, словно заученно перечислял диагноз.

— Случай не тяжёлый. По виду и не скажешь. Никаких физических уродств. Никаких поражений органов. Просто синдром дефицита внимания, приступы гиперактивности, перепады настроения. Часто спорила и упиралась без всякой причины. — Он замялся. Когда продолжил, голос у него стал тише, и сквозь слова потянулась ниточка печали. — Но в ней была и доброта, была и сладость — я думаю, это и была настоящая Коррин; та единственная Коррин, какой она могла бы быть, если бы ФАС её не искалечил.

Я сказал:

— Бриджет надеялась, что «Узнай меня» возьмёт её стаканчик со слюной и найдёт отца. Но, Спарки, неужели Коррин не намекнула хотя бы, кто он, когда оставила тебе ребёнка и исчезла?

— Две важные вещи, — сказал он. — Во-первых, она не выглядела беременной до последних двух месяцев третьего триместра — да и то едва-едва. Она была из тех редкостей, кто набирает максимум десять-двенадцать фунтов. Когда она сказала мне, что беременна, она говорила, что первые семь месяцев и не догадывалась. Не понимаю, как это возможно, но она настаивала. Хоть Коррин и не пила алкоголь, мы боялись, что ребёнок будет маловесным и с пороками развития. Ничего подобного. Бриджет появилась на свет весом семь фунтов четырнадцать унций — красивейшая малышка, какую только можно увидеть.

С годами она стала ещё красивее. Я не сказал этого вслух — мне казалось, это прозвучит так же глупо, как «сладенькая».

Вместо этого я напомнил Спарки, что он обещал раскрыть две важные вещи.

— Ну, надо учитывать, какая была Коррин. Когда она входила в состояние гиперактивности — оно могло длиться часами или неделями, — она могла зациклиться на странной идее. Например, что на тёмной стороне Луны есть город. Или что «Титаник» вовсе не тонул, а всю историю придумали, чтобы прикрыть какой-то заговор, хотя какой именно — она так и не могла понять. Так что когда она привезла ребёнка ко мне через неделю после родов, сказала, что уезжает на какое-то время, а потом стала уверять, что уже четырнадцать месяцев не имела отношений ни с одним мужчиной, что забеременела без соития, — я решил: очередная фантазия. Она не была девственницей. Она не утверждала, будто явился ангел и возвестил рождение спасителя. Ей скорее было по душе верить, что тут замешаны те, кто живёт на тёмной стороне Луны, или новый протеиновый напиток, который она попробовала. Она всегда была наполовину потерянной, бедная девочка. Но за одно я готов поклясться ценой собственной души: Коррин не врала. Фантазии у неё были — назови это бредом, если хочешь, — но она не лгала. В тот день, когда она оставила мне ребёнка, она не была в гиперактивном состоянии — только растерянная и напуганная. Она верила в то, что говорила, хотя я знал, что это не может быть правдой. А потом шли годы, и Бриджет оказалась такой одарённой… Ну, как я сказал: Коррин не врала. И, может быть, на этот раз — каким-то образом — она также не бредила.

Несколько миль это ошеломляющее откровение вытесняло из головы всё остальное. И всё же, сколько бы я ни думал об этом, я не мог придать этому никакого смысла.

Когда мы проезжали Кортаро — на окраине Тусона, — Бриджет нарушила наше общее молчание:

— Ну, если мой отец спустился с небес, то я надеюсь, это был Люк Скайуокер, а не Джабба Хатт.

Окружённый четырьмя горными хребтами, Тусон лежал в высокогорной пустынной долине, которая когда-то была дном древнего моря. Первые люди поселились там вдоль реки Санта-Круз примерно двенадцать тысяч лет до той ночи, когда я приехал сюда, сидя на переднем сиденье рядом с водителем, — Спарки снова на заднем, а Бриджет Рэйнкинг за рулём. Мы полагались на её моджо: оно должно было притянуть нас к машине, способной заменить Buick, за которым очень скоро начнут охотиться.

Как море стало пустыней, так и через несколько тысячелетий город станет чем-то иным, нежели городом, — может быть, снова морем, а может, джунглями: всё проходит. Земля корчится в судорогах, когда смещаются её магнитные полюса: материковые плиты налезают друг на друга или уходят одна под другую, низины внезапно вздымаются, горы крошатся, и трёхтысячефутовые стены морской воды мчатся на сотни миль вглубь суши, сметая всё на своём пути. Есть ещё и тот факт, что пригодность планеты для жизни целиком зависит от солнечной активности: она может ослабнуть и вызвать ледниковые эпохи на тысячи лет, а может однажды вспыхнуть столь яростно, что вскипятит океаны и испепелит целое полушарие. И всё же мы, люди, с нашим высокомерием, думаем, будто способны строить вечные города, останавливать старение, контролировать климат и создавать утопию под дулом пистолета. Раньше я верил: именно подсознательное признание нашей истинной беспомощности перед космическими силами и объясняет безумную жажду власти, которая превращает стольких в убийц, насильников, воров и бесноватых идеологов. Для людей этого типа мелочная власть дарит иллюзию величия и питает даже глупую надежду на земное бессмертие.

Однако теперь, когда я знал, что в мире есть чудовища с дьявольскими намерениями, я задавался вопросом: какой процент человеческих страданий мы производим сами, а сколько — работа молчаливых Крикунов. С незапамятных времён легенды и верования включали демонов и прочих зловредных духов; может быть, отвергая прошлое в нашей постмодернистской гордыне, мы отбросили больше мудрости, чем невежества. Если завистливое человечество стремится к богоподобной власти и падает из благодати, то, возможно, когда-то и некая раса до нас поступила так же; возможно, мы делим этот сломанный мир с хищниками, которые прежде были существами света и надежды, но превратили себя в тварей, поклоняющихся внешней тьме и желающих, чтобы мир стал одним огромным кладбищем.

Вот какими Большими Важными Мыслями я был занят, пока подавлял отрыжку, навеянную свининой, — она всё равно прорывалась, шипя сквозь стиснутые зубы.

А тем временем нас протянуло через Тусон таким окольным маршрутом, что я начал подозревать: благодетель, одаривший нас психическим магнетизмом, просто издевается.

В коммерческом районе, когда мы остановились на светофоре, под фонарём на углу стояли шестеро мужчин — на вид от тридцати до пятидесяти. В костюмах и галстуках, явно купленных в обычном магазине, они выглядели слишком сурово для банкиров и слишком безвкусно для корпоративных топ-менеджеров. Судя по их деревянной осанке и щипанным, недовольным лицам, они могли быть юридической фирмой, ожидающей очередной катастрофической аварии — и пачки новых клиентов — на этом печально известном перекрёстке; или же президентами колледжей, съехавшимися на конференцию о насущнейшей необходимости запрещать книги.

Когда загорелся зелёный и они вошли на «зебру» — по двое, — я внезапно увидел их инаковость. Как и те, на стоянке дальнобойщиков, их лица — если это можно назвать лицами — и руки колебались между человеческим и нечеловеческим; истина их природы была невидима для других пешеходов, занятых ночной жизнью этого района. Первый взгляд на них — в ресторане — ошеломил и оттолкнул меня. Но второе появление задело более глубокую струну ужаса. Они были паразитами, только увеличенными до человеческого масштаба; и при этом действовали с такой же скрытностью, как те круглые черви, что способны проникнуть в человека, прикрепиться к стенкам кишечника и медленно разрушать хозяина, а он об этом даже не подозревает.

— Шесть Крикунов, — предупредила Бриджет Спарки.

Наблюдая, как они проходят сквозь поток полностью человеческих пешеходов, пересекавших улицу от дальнего угла, я задумался: не была ли вся человеческая история заражена этими существами — они плавали в цивилизации, как кровяные сосальщики в артериях и венах, питаясь нашей болью, а не плотью. Или, возможно, и тем и другим. Озноб, прокатившийся по мне, как будто рождался не в коже и мышцах, а в костях.