Вытирая лицо, счищая пот, который был вызван не только жарой, вытирая ладонь о рубашку, я сказал:

— Ты не щадишь, да?

Она улыбнулась.

— А какой смысл?

— «Стражи»… Ты сказала, что это может быть квест, но теперь называешь нас «стражами» — и это звучит… как навсегда.

— Я говорила, что мы, возможно, отчасти в квесте — чтобы что-то обеспечить, но сейчас я не знаю, что именно является целью этого квеста. Зато я точно знаю, что быть стражами — причина нашего существования, и это никогда не изменится.

— Мы идём в Оазис, чтобы кого-то спасти?

— Ты знаешь столько же, сколько и я. Может, кто-то ждёт спасения. Может, много кто. Мы узнаем, когда магнетизм приведёт нас к задаче.

— Или… — надавил я, — мы идём туда, чтобы кого-то убить?

— Эммерих не уйдёт мирно. Если у него есть преторианская гвардия, нам, возможно, придётся убить многих, чтобы спасти немногих. Мы узнаем, когда узнаем.

Мне хотелось яснее понимать нашу миссию. Но я появился в этом мире как тайна, и той ясности, которую я хотел, я не имел права требовать.

— Ладно. Я в программе, — сказал я наконец.

Как странно: смертельная решимость ума, сердца и души одновременно была глубоко удовлетворяющей — и пугающей. Кино не подготовило меня к такой двойственности. Более того, я начинал подозревать, что кино не подготовило меня вообще ни к чему.

Бриджет подошла ко мне и обняла за талию — и обладала мудростью понимать: её прикосновение лучше любых слов. Из своего багажа Спарки достал запасные магазины — для своего оружия и для оружия Бриджет.

Бриджет сказала Пантее:

— До самого низа — длинный склон, и никакой растительности, чтобы укрыться, пока мы не окажемся там.

— Они нас не увидят. Он спит днём и живёт ночью.

Мне не понравилось, что это могло означать. Я хочу сказать: Дракула спал днём и жил ночью. Я не утверждаю, что верю в вампиров. Или что не верю. После событий последних дней я был готов допустить существование чего угодно — от оборотней до фей-крёстных.

— А остальные? — сказал Спарки. — Сколько их в Оазисе?

— Не знаю. Но все они живут по его ритмам. Когда он спит, они спят. Я думаю… каким-то образом у них нет выбора.

— Охрана?

— По моим ощущениям, охрану считают ненужной. Они уверены, что в безопасности за стальными дверями и электронными замками.

— А разве нет? — спросил я.

— Нет, — сказала Пантея Чинг и двинулась вверх по склону — к кромке кратера и к Оазису за ней.

Тем утром на Финикс падала жёсткая, ровная, безветренная морось. В крыле приюта, отведённом под занятия, в классе, где от меня ожидали, что я буду учить английскую грамматику, я слышал учительницу только как ровное, далёкое бормотание — словно я в параллельной вселенной один на один со своими мыслями, а её голос просачивается сквозь трещину в перегородке между мирами. Дождь казался не чистым, а таким же серым, как небо, которое его раздавало. За окнами дворик-площадка был теперь унылым царством; качели и прочие простенькие забавы, искривлённые дождевыми нитями, превращались в мрачную геометрию, будто это устройства, придуманные, чтобы мучить и сковывать.

Моё настроение было ни таким торжественно-мрачным, как промокшее утро, ни таким лёгким, как в дни до убийства Литтона Ормонда. На самом деле оно колебалось между радостью предвкушения и тревогой, возникшей из более глубокого понимания — и привыкания — к миру в том виде, в каком он был сотворён. Моя депрессия отчасти отступила: я встал с постели без уговоров. Я позавтракал с аппетитом, которого мне в последнее время не хватало. Я добрался до класса не шаркающей, сутулой походкой, а как одиннадцатилетний мальчик с обновлённым — пусть и робким — ощущением того, что в наступившем дне есть на что надеяться.

В полдень я пошёл не в столовую, а к сестре Терезе в кабинет. Дверь у неё была распахнута; она сидела за столом. Хотя казалось, что она ушла в чтение с головой, она заметила меня краем глаза и сказала:

— Заходи, Куинн.

В этот серый день её монашеское облачение казалось белее обычного. Она пригласила меня сесть в кресло для посетителей напротив неё.

— Ты как раз к обеду.

На столе стояли две тарелки со столовыми приборами, две салфетки и два стакана холодного молока. На обед был большой шарик куриного салата на листьях салата, нарезанные помидоры и два яйца вкрутую.

Я устроился перед своей тарелкой на подушке, которая приподнимала меня до обеденной высоты, и сказал:

— Следующий урок про рыб у нас только в три. Откуда вы знали, что я приду раньше?

— Ты сегодня встал с постели без уговоров и подталкиваний. За завтраком поел так, что душа радуется. В класс ты не приплёлся зомби-зомби. У меня, знаешь ли, есть шпионы. И, вопреки слухам, я не ясновидящая — я просто умею сложить два и два.

Мы несколько минут ели молча, а потом я сказал:

— Если бы я был муравьём или птицей, или рыбой в приюте, я бы думал, что буду там всегда. Я бы и не знал, что хоть что-то может измениться.

— Если бы существовали приюты для муравьёв, птиц и рыб, — сказала она, — и если бы ты был одним из этих существ, то всё, что ты сейчас сказал, было бы правдой. Тебе бы не хватало воображения, чтобы представить себе новые обстоятельства.

— Да, но дело не только в этом, — сказал я. — Я вообще не мог представить себе другую жизнь, другое место, и я, типа, не мог ничего сделать, чтобы хоть что-то изменить.

— Ты рассуждаешь удивительно здраво, Куинн, особенно для человека, который изводил бедную учительницу муравьями, птицами и рыбами, хотя для примера одних муравьёв было бы достаточно. Как тебе куриный салат?

— Очень вкусно.

— Ещё будет особый десерт. Но я не хочу перебивать. Полагаю, как покаявшийся упрямый ученик, ты ещё многое хочешь сказать своей терпеливой учительнице.

— Если бы мы были как муравьи — или как любая другая букашка, или зверь, — мы были бы вроде машин, запрограммированных делать то, что мы делаем, и ничего больше.

— И как ты думаешь, что бы это значило?

— Это точно не было бы весело.

— Почему?

Я сделал паузу, чтобы съесть яйцо вкрутую. Я не сунул его целиком в рот и не размял там, как мог бы, будь я один или с другими ребятами. И мне ни на секунду не пришло в голову размять его во рту, а потом хлопнуть ладонями по раздувшимся щекам, чтобы по столу разлетелась яичная крошка — что в те времена могло показаться смешным в подходящей компании. Я разрезал яйцо на четыре части, ел вилкой и глотал аккуратно, незаметно. Потом я сказал:

— Может, и было бы весело, если бы у нас были маленькие мозги, как у птиц и рыб. Их распорядок, наверное, и правда для них весёлый. Но у нас мозги слишком большие, чтобы делать одно и то же каждый день, одинаково, всё время. Мы бы просто поехали крышей.

Она промокнула губы салфеткой, и я сделал то же самое, и она сказала:

— Тогда зачем вообще создавать людей с большими мозгами — и заставлять всех делать одно и то же, как все остальные?

— Да, это бы не имело смысла. Я про это и говорю.

Она улыбнулась.

— Нам нужно иметь способность — право — делать собственный выбор, даже если мы ошибаемся. Мы учимся на ошибках — или должны учиться. Учёные учатся на своих ошибках, и так наука движется вперёд. Проба и ошибка. Без ошибки не было бы прогресса.

Мы несколько минут ели молча, пока она не сказала:

— Ну что, теперь мы подошли к трудной части, да?

— Абсолютно, — согласился я.

— Скажи мне, как ты думаешь, в чём трудность?

Когда я доел куриный салат, я сказал:

— Если мы можем выбирать, то можем выбирать и хорошее, и совсем плохое.

— Это и называется «свобода воли», — сказала она. — Мы можем быть добры друг к другу и любить друг друга — а можем быть жестокими и творить зло.