— Я вижу… он когда-то был… он… Боди Эммерих.

— Я слышал это имя, — сказал я. — Он был кем-то… когда-то. Почти знаменитым, кажется.

— Я достаточно старше тебя, чтобы помнить, — сказала Пантея. — На раннем этапе социальных сетей Эммерих создал один из первых сайтов знакомств — Heart4Heart.

— По-моему, он и сейчас самый большой, — сказала Бриджет.

Он одним из первых понял силу онлайн-ритейла: основывал одну компанию за другой, снова и снова снимал урожай, выводя их на биржу, пока не стал стоить миллиарды.

— «Почти знаменитым»? — сказал Спарки. — Такие ребята сейчас популярны не меньше рэп-звёзд. Почему не он?

— Он понял, что тех, кого он называл лордами соцсетей и олигархами техносферы, однажды будут знать в каждом доме — так же, как кинозвёзд, — и он этого не хотел. Он хотел приватности, анонимности — насколько мог её сохранить. Он стал настолько осторожным так рано, что… думаю, существует очень мало его фотографий.

Бриджет посмотрела на Пантею, потом снова на край кратера.

— Что он здесь делает? Что это за место?

— Сначала это задумывалось как его побег от мира, который он давно считал холодным, от масс, которые казались ему часто иррациональными, завистливыми и регрессивными. Он хотел создать свой маленький мир — оазис разума, который одновременно был бы фантазийной страной чудес. Он воображал своего рода коммуну, поддерживаемую его богатством, где он мог бы жить с избранной группой элиты.

— Господи, убереги меня от такого места, — сказал Спарки.

На востоке степной сокол скользил по кругу; был ли это тот же самый, что мы видели раньше, — сказать было невозможно. Взгляд Пантеи ушёл с гребня склона к птице. Её тёмные глаза серебрились отражением неба — таким бледно-голубым, что оно казалось почти белым. Если она и видела крылатого хищника, то видела и что-то дальше него: заглядывала в прошлое и в сердце Боди Эммериха, различала то, что было, и то, что могло бы быть.

Её голос смягчился почти до шёпота.

— Он всегда был немного мизантропом, хотя сам этого не понимал. Большинство людей его раздражало и отталкивало — и на каком-то глубинном уровне он сам себя отталкивал. Он собирался взяться за благородное дело: создать пристанище, которое было бы источником интеллектуального возбуждения, но вместе с тем — садом земных наслаждений. Однако те, кого он привёл в свой ближний круг, по большей части были там из-за его денег: прихлебатели и пиявки, которых он принимал за настоящих друзей, — потому что сам был неспособен на подлинную дружбу. Он не знал себя вовсе — своих самых глубоких, истинных желаний. Он думает, что интеллектуально и морально продвинулся дальше всех негативных влияний, которые формировали тревожное прошлое человечества, думает, что он выше ошибок, оправданий и суеверий, — когда на деле он и есть воплощение самых тёмных человеческих импульсов.

Её сценический шёпот заворожил меня так, что я вздрогнул, когда она замолчала. Она развернулась от нас и подошла к багажнику Mercury Mountaineer.

Когда мы присоединились к ней у поднятой двери багажника, она открыла патронный кейс и достала оттуда запасные магазины — для своего пистолета и для моего.

— Во что мы сейчас войдём? — спросил я, убирая запасной магазин в карман.

— Ни во что иное, как в то самое, с чем мы родились столкнуться, — сказала Пантея. Она держала пистолет в открытой сумочке и посоветовала Бриджет сделать так же. — Куинн, Спарки, выпустите рубашки и спрячьте оружие как сможете. Если мы встретим кого-то и не будем выглядеть вооружёнными, есть шанс их обмануть. Обман предпочтительнее пуль.

— Вчера ночью, — напомнил я, — когда ты говорила об этом месте, ты сказала, что не хочешь умереть здесь.

— Я не хочу. Но все умирают где-то. И у нас только два выбора.

— Мы можем спуститься туда сейчас… или не идти прямо сейчас, — сказал я.

— Это не тот выбор, если выразить его правильно, — сказала Пантея. — Мы можем спуститься туда и положить ему конец, освободить тех, кого он угнетает, — до того, как случится ещё одно изнасилование, ещё одно убийство, — или не спускаться и тем самым со временем стать похожими на Нихилимов.

Спарки заговорил, чтобы объяснить, если не защитить меня.

— Парень хочет сказать, что ситуацию надо проанализировать, составить план, продумать стратегию и тактику.

Пантея не дрогнула.

— Наша стратегия — праведность. Наша тактика — внезапность и безжалостное действие.

Спарки продолжил — всё ещё объясняя меня:

— Парень сильно повзрослел с тех пор, как вломился к нам два дня назад. Но он всё ещё невинная душа. Он до конца не осознаёт, как дорожит этой невинностью, как надеется удержать её.

Мне было мучительно слышать, как Спарки оправдывает меня перед Пантеей. Я посмотрел на Бриджет и увидел, что она смотрит на меня с такой силой, что это смиряло: с любовью, как мне показалось, но и с внимательным, оценивающим взглядом.

— Дело не в том, что он трус, — продолжил Спарки. — Он не трус. Он убил тех двух агентов ISA, которые наверняка убили бы меня и увезли бы Бриджет — одному Богу известно куда. Но он убил их машиной, прежде чем до конца понял, что происходит: одного — защищаясь, другого — наполовину случайно. Если дойдёт до перестрелки и хуже — а дойдёт, я говорю по опыту, — ему придётся нажать на спуск с холодным намерением. И это будет конец той невинности, которую он надеялся не потерять. Он это знает.

К моему удивлению, он выразил именно то, что я чувствовал, но не знал, что чувствую: печаль, возникающую от необходимости скоро признать, что я целиком принадлежу этому прекрасному, но тёмному миру, каким бы странным образом меня ни занесло в него; что я так же уязвим для порчи и так же способен на зло, как любой человек. Я, как и все, буду идти по высокому проволочному канату в цирке этого мира, стараясь сохранить хотя бы тонкую, светлую ниточку раскалённой детской невинности — и всегда помнить: когда дойду до дальней платформы, я могу оказаться уже не тем человеком, и вполне возможно — человеком, который мне не понравится. Самый лучший друг, который у меня когда-либо был, Литтон Ормонд, умер ещё невинным — мало или вовсе не испорченным собственными поступками. Но даже если бы я мог десятилетиями жить в своей квартире-студии, писать милые человеческие истории для регионального журнала, есть в закусочной Бинов, в выходные пересматривать любимые фильмы снова и снова, носить вещи в Dirty Harry Clean Now и целомудренно томиться романтической мечтой о Шароне Шимски — филателистке и внучке Джулиуса, — я всё равно не смог бы удержать детские добродетели и навсегда остаться чистосердечным мальчиком. Учитывая то, что мне предстоит сделать в Оазисе и в других подобных местах, пока ещё неведомых, если когда-нибудь, в жизни за пределами этой, мне доведётся встретить Литтона Ормонда, он не узнает меня по незапятнанной душе. Я буду запятнан глубоко. Я могу измениться настолько, что стану для него чужим, — и это казалось ужасным.

Пантея ткнула меня пальцем в грудь, словно знала: меня нужно вернуть в фокус настойчивым уколом.

— Фродо тебе о чём-нибудь говорит?

— «Властелин колец». Я обожал эти книги.

— Ещё бы. Фродо был героем?

— Да. Великим.

— После того как он нёс Кольцо Всевластья от Шира до злого царства Мордора — к месту, где его можно уничтожить, — кольцо развратило его. Он надел его.

— Только на мгновение. Он не сделал ничего злого.

— Потому что Голлум откусил Фродо палец, чтобы заполучить кольцо. Иначе Фродо уступил бы жажде власти.

— Мне хочется думать, что нет.

— Конечно, хочется. Это про тебя. Но Фродо потерял невинность и уже никогда не был по-настоящему дома в Шире, когда вернулся, — не был дома среди невинных хоббитов.

— Мне никогда не нравилась эта часть. Я хочу, чтобы он мог быть с ними дома, — сказал я.

— Конечно, хочешь. Но он всё равно был великим героем. Если бы он им не был, хоббиты погибли бы все до единого — и вместе с ними все прочие, у кого ещё есть место для невинности в сердце. Средиземье стало бы местом бесконечного ужаса. Мы — стражи. Aluf shel halakha. Legis naturalis propugnator. Нас призывают быть бичами. Мы принадлежим к тому достойному и необходимому месту между невинностью и порчей, которое называется долг. Так что либо встраивайся в программу, Куинн, — либо твоя судьба будет ранней, бессмысленной смертью.