— Ты хочешь сказать… Спарки не выкарабкается?

— Я не знаю. Может, он. Может, я. Может, ты. Может, никто из нас не выкарабкается. Я знаю только одно: по крайней мере один из нас — нет. Если он будет знать, он пойдёт на ещё больший риск ради меня. Я не хочу, чтобы он так делал. Что будет — то будет. — Она отпустила меня и отступила на шаг. — Иначе не бывает. Понимаешь?

— Да. Если только… если только мы не будем играть в эту игру.

Её глаза были клеверно-зелёные и по-кельтски яростные.

— Это не про тебя. Ты лучше, чем это.

Я помедлил и сказал:

— Если ты так говоришь.

— Я так говорю — и ты сам это знаешь. — Она села впереди, рядом с дедом, и захлопнула дверь.

Уинстон вежливо подвинулся, освобождая мне место на заднем сиденье. Он лизнул меня в щёку. Я не ответил ему тем же. Просто был не в настроении.

Корбетт Ормонд часто избивал жену, затем убил её и ещё десятерых людей, а несколько лет спустя застрелил и убил собственного двенадцатилетнего сына, Литтона, — моего соседа по комнате и лучшего друга. Как может справедливый мир быть устроен так, чтобы допускать такие чудовищные вещи? Почему мы не созданы так, чтобы не могли причинять друг другу вред? Почему наши мозги не прошиты так, чтобы мы не могли убивать, насиловать, воровать, лгать или обманывать? Почему мы вообще устроены так, что способны ненавидеть и завидовать? Говорят, что этот мир и жизнь в нём — дар, но как это может быть даром, если он так часто обрекает нас на страх, а то и на ужас, и на невыносимую печаль?

В одиннадцать лет, выбитый из колеи горем, утратив способность находить счастье, я одержимо крутил в голове эти вопросы, не находя ответов, почти не ел и спал большую часть суток, чем бодрствовал.

Сестра Тереза, психолог и консультант, пыталась облегчить мою непрекращающуюся депрессию, обучая меня… муравьям. И хотя странно было ходить к терапевту, которая была точной копией Ареты Франклин, я многое узнал о нескольких разновидностях семейства Formicidae, но ничто из выученного не исцелило моего отчаяния: пациент я был упрямый.

Принеся в свой кабинет большую муравьиную колонию в стеклянном коробе для наших занятий, сестра Тереза сказала:

— Если муравьи тебя не просветили, то пчёлы, пожалуй, тоже не помогут.

Я стоял у окна её кабинета и смотрел на тяжёлый дождь, который падал серыми отвесными линиями сквозь безветренный день, пенясь, словно едкая кислота, на чёрной улице и серых бетонных тротуарах.

— В любом случае, — продолжила сестра Тереза, — я уж точно не собираюсь тащить улей в свой кабинет.

— Почему пчёлы должны жалить? — спросил я.

— Чтобы защищаться и охранять колонии. Но мы не будем тратить время на пчёл.

— Почему животные кусают? Почему всё убивает всё?

— Не каждое животное убивает. Кролики не убивают — если только ты не считаешь, что траву, цветы, морковь и ягоды можно убить. Если считаешь, тогда нам следует немедленно начать судить кроликов и отправлять их в кроличьи тюрьмы.

— Не глупи.

— А я буду, если захочу, — сказала она, откидываясь в своём скрипучем кабинетном кресле. — Мне вообще-то нравится время от времени валять дурака. Однако, ради точности, должна сообщить: даже кролики могут быть жестокими друг с другом. Когда соперничают за партнёров, они лупят сильными задними лапами, а иногда, если не согласны, даже кусают друг друга.

Глядя на дождь, я думал о потопе, который, как говорили, вымыл грешный мир дочиста — оставив в живых только семью Ноя и животных на его ковчеге. Но когда вода сошла, они все сошли с ковчега — и снова начали убивать.

— Я не хочу никому причинять боль. Я не хочу ничего убивать.

— Тогда и не убивай, — сказала сестра Тереза.

Мне не хотелось верить, что всё так просто. У неё всегда находился быстрый ответ, с которым я не мог спорить, и это начинало меня раздражать.

— Да ну. Я могу разозлиться, потерять контроль. Многие люди всё время злые.

— Куинн, милый, у тебя будут моменты, когда ты становишься злым и ранишь людей словами, как и они будут ранить тебя. Ты будешь делать глупости, может быть, даже что-нибудь жестокое — время от времени. Но ты никогда никого не убьёшь.

— А если будет война и меня отправят?

— Защищая семью или страну на войне, тебе, возможно, придётся убивать, но убийство в защиту собственной жизни или жизни невинных людей — это не убийство.

Я хотел, чтобы дождь пошёл сильнее, сильнее, чем когда-либо, — чтобы улицы стали реками и машины снесло потоком. Я хотел увидеть людей на тротуарах — в плащах, с зонтами, — которые пытаются вломиться в безопасность зданий, но обнаруживают, что все двери заперты, и тогда они понимают: их тоже унесёт, — чтобы они почувствовали то, что, должно быть, почувствовал Литтон, когда смотрел в дуло пистолета своего ненавидящего отца. Ничего в этом не было разумного — в моём отчаянии; но мне было одиннадцать, а одиннадцать лет — возраст, в котором часто недостаёт рассудка. Я сказал сестре Терезе:

— Я могу прямо сейчас объявить тебе войну — подойти и дать тебе в нос.

— Ты можешь выбрать это, — согласилась она. — И я могу выбрать — ударить тебя в ответ. С твоей стороны это будет не слишком мудрый шаг, потому что я куда крупнее тебя.

— Ты монахиня. Тебе нельзя никого бить.

— Я монахиня, но я ещё и человек. А люди ошибаются. Ударю ли я в ответ? Скорее всего, нет. Но гарантии не дам. Так что, Куинн, ты делаешь выбор — и принимаешь риск. Попробуй меня ударить, если правда думаешь, что тебе от этого станет легче.

Дождь пошёл сильнее — словно исполнил моё желание, — и мир за окном как будто начал затапливаться, расползаться, таять. И вдруг я заплакал. Я плакал один у себя в комнате, но теперь это происходило вот так, на виду. Я держался к ней спиной, старался не издать ни звука, просто позволял слезам течь, пока слёзы не кончились. Если бы она подошла и попыталась меня утешить, я ударил бы её изо всех сил — потому что я не хотел утешения, не хотел, когда Литтон мёртв.

После паузы, нарушаемой лишь шелестом дождя и поскрипыванием её кресла, когда она пошевелилась, она сказала:

— Природа — это место постоянной конкуренции: между особями внутри вида и между видами. В этом сломанном мире животные не могут подняться над насилием. Но люди могут от него отказаться. Люди должны. Люди обязаны. Но это наша работа, Куинн. Не природы — и не Бога.

— Но почему? — сказал я, когда наконец смог говорить.

— Может быть, птицы научат тебя тому, чему не смогли муравьи. Мы будем изучать птиц.

И тема стала птицами. Сестра Тереза приносила документальные фильмы на DVD и книги. Мы сидели в парке и наблюдали за воронами, голубями, воробьями. Она отвела меня в университет, где мы два часа провели с орнитологом в его исследовательском авиарии; там было больше птиц самых разных видов, чем я видел когда-либо прежде, хотя это была лишь крошечная доля от более чем тысячи видов, существующих в мире.

Мы изучали их перья. У простого воробья — тридцать четыре разных видов перьев. Каждый представитель вида оперён в точности так же, как любой другой представитель.

Мы изучали разные способы, которыми виды строят гнёзда. Каждая особь внутри одного и того же вида строит их одинаково. Птенцов они растят по одним и тем же правилам — с полностью предсказуемым результатом.

Мы изучали виды, которые летят строем. Мы изучали виды, которые строем не летают, но в стае из сотен птиц меняют направление в одно и то же мгновение.

Мы изучали, чем они питаются и как находят корм. Каждый представитель вида поддерживает жизнь одной и той же пищей и ищет её тем же способом, что и другие его сородичи.

Меня отталкивало, что совы иногда едят птиц помельче, как и некоторые хищные птицы — ястребы и соколы. Я называл их «каннибалами».

Ничто из того, что я узнал, не объясняло, какое отношение всё это имеет к человеческому насилию и почему насилие допускается в мире, который, как утверждали, начинался как рай под названием Эдем.