— Ты собираешься разбить стекло, — тихо сказал я.

— Как можно тише, — прошептала она. — Билл и Мэри не обидятся.

— А если сигнализация?

— Не будет. Сигнализация означала бы, что тут есть что-то стоящее. Это последнее, что эти люди хотят внушить окружающим. Дом в плохом состоянии, помойка. Обычный вор не видит смысла связываться.

— Мы не обычные воры.

— Определённо не обычные.

Когда стекло было полностью заклеено, она начала бить по нему рукоятью пистолета — глухо, почти беззвучно. Треск едва слышался. Когда она надавила на ленту, растрескавшаяся филёнка выпала из рамы внутрь комнаты мягким стуком — не тем звуком, который ты связываешь с разбитым стеклом, если ты сосед.

Она просунула руку в проём, нащупала вертушку засова — и нашла. Я последовал за ней внутрь, продолжая криминальный марафон, немыслимый для мальчика из «Матер Мизерикордие».

Достав из кармана куртки мини-фонарик и прикрыв ладонью линзу, она повела лучом по кухне. Судя по грязному виниловому полу, переполненному мусорному ведру, засохшим на посуде коркам и открытой коробке пиццы, где лежали два заплесневелых куска, тот, кто жил здесь, не интересовался уборкой и не боялся болезней.

— Что это за кислый запах? — спросил я.

— Застарелая вонь марихуаны. Кто-то тут много курит травку.

Холодильник был забит разными сырами, мясной нарезкой и как минимум сорока бутылками Corona. В маленькой миске лежали четыре глазных яблока.

Мы молча уставились на глаза, и потом я сказал:

— Не думаю, что это настоящие глаза. Думаю, это… ну, одна из тех мерзких конфет, которые нравятся детям. Если бы это были настоящие глаза, их бы выковыряли из кого-то — они не выглядели бы такими идеальными и аккуратными.

— Ты прав, — сказала она — независимо от того, правда ли она так думала, — и закрыла холодильник. Она замерла, прислушиваясь, поворачивая голову влево и вправо. — С натасканным на атаку псом лучше всего двигаться медленно и не бросать вызов. И уж точно не поворачиваться к нему спиной.

Поскольку я всё ещё уговаривал себя, что эти глаза — из той же породы, что конфеты, похожие на зелёные сопли, конфеты, похожие на червей, и прочие мерзости, которыми дети доказывают свою храбрость, мне понадобилась секунда, чтобы осознать сказанное Бриджет.

— Натасканный на атаку пёс? Тут есть натасканный на атаку пёс?

— Может быть. Не уверена. Поживём — увидим.

Она вышла из кухни, и под её ногами что-то хрустело — какой-то мусор.

Я пошёл за ней в коридор; там деревянный пол был не чище, чем винил на кухне.

— И что ты сделаешь… выстрелишь в него, если он нападёт?

— Я никогда не выстрелю в собаку.

— Но если это совсем плохая собака…

— Нет плохих собак, Куинн. Есть собаки, которых люди научили делать плохие вещи.

— Это мило, и, вероятно, даже правда. Но, может быть, её натаскали убивать.

— Думаю, если бы меня должна была убить собака, я бы это предчувствовала, — сказала она. — А я не предчувствую.

— Ага. А я?

— Поживём — увидим.

В коридоре Бриджет распахнула дверь, и за ней открылась дощатая лестница, уходившая в подвал. В Аризоне, как и в Неваде, Калифорнии и других местах Американского Запада, у большинства домов подвалов нет: их ставят на бетонную плиту — разумно и для сейсмоопасных краёв, и для штатов, где земли хоть отбавляй. Исключение составляют многомиллионные особняки с домашними кинотеатрами, винными погребами и огромными гаражами под автоколлекции — там, где окна нежелательны. Дом, куда мы вломились, явно не из тех, где миллиардер-олигарх прячет Ferrari двенадцати разных цветов.

Она щёлкнула выключателем, и на гипсокартоне проступили водяные потёки и такие буйные фрактальные узоры плесени, что какой-нибудь коллекционер абстрактного экспрессионизма отвалил бы за них миллион долларов. На второй ступеньке три таракана занимались чем-то, что вполне могло быть ménage à trois. Испуганные светом и, кажется, смущённые тем, что их застали за порочным спариванием, они прыснули вниз по ступеням, выискивая тёмные щели, где можно было бы спрятаться от стыда.

— Там, внизу, — сказала Бриджет.

— Что — там?

— То, что нам нужно.

— День был тяжёлый. Мне нужно поспать. А там, внизу, я спать не собираюсь.

Спускаясь по лестнице, она сказала:

— Ночь ещё молода, Куинн. Сейчас даже девяти нет.

Она оставила меня в клине бледного света, льющегося из подвала: слева тянулся тёмный коридор, справа тянулся тёмный коридор, а возможность, что где-то здесь есть боевой пёс, по-прежнему не была опровергнута. Страх показаться трусом в глазах красивой женщины — одна из главных причин, почему мужчины идут на войну, лезут в клетку на бои, борются с аллигаторами и записываются на уроки бальных танцев. Я пошёл за ней вниз по ступеням. Пол-лиги, пол-лиги / Пол-лиги вперёд / Все в долине Смерти / Скакали шестьсот.

Вонь в подвале не была похожа ни на что, с чем мне доводилось сталкиваться: смесь гниющей плоти, канализации, прокисшего молока, детской рвоты и, возможно, ещё с полдюжины токсичных химикатов. Горло поднимало четыре-пять раз, будто в нём поселилось существо, которое рвалось наружу, — и каждый раз я умудрялся проглотить его обратно. Глаза слезились, нос жгло так, словно я вдохнул медицинский спирт, а у густого воздуха был такой мерзкий привкус, что я пожалел о наличии вкусовых рецепторов.

Давясь, как кот, пытающийся извергнуть комок шерсти, я сказал:

— Какого чёрта?

Мусор был навален повсюду — старые деревянные ящики, расколотые стулья, разбитые лампы, пара вёдер со сломанными ручками, велосипед без шин, картонные коробки с беспорядочными кучами пивных бутылок, несколько пупсов без конечностей, — но ничего органического, что могло бы гнить, я не видел.

— Это не естественная вонь, — сказала Бриджет. — Они её специально готовят и пропитывают ею всё пространство. Я уже встречала такое.

— Зачем им это?

Оглядев помещение, она сказала:

— Ну… чтобы никому и в голову не пришло, что здесь есть что-то ценное, чтобы никто не выдержал, чтобы задержаться.

— Кто? Кто это готовит?

— В этом доме — не знаю. Может, MS-13. Какая-нибудь центральноамериканская банда, что пользуется этим местом.

— Эти ребята обезглавливают людей ради забавы!

— Нет, не главным образом ради удовольствия. Это чтобы запугивать публику.

Она подошла к самой большой куче мусора у задней стены и принялась оттаскивать в сторону предмет за предметом.

— Это безумие, — сказал я.

— Мусор наваливают выше всего перед тем, что нужно спрятать.

— Нам надо убираться. Я не ожидал ничего такого.

— Куинн, я же тебя подготовила. Я рассказывала про сабельную пилу — как они будут мочиться на тебя, пока ты истекаешь кровью.

— Я думал, ты преувеличиваешь.

— Я не преувеличиваю. Мы не уйдём, пока не возьмём то, за чем пришли. Вонь не так уж страшна, если дышать ртом.

— Если я буду дышать ртом, меня вырвет.

— Тогда не дыши ртом. Помоги мне сдвинуть весь этот хлам.

Я прислушивался, не застучат ли по полу когти бегущего боевого пса. Я прислушивался, не вернутся ли головорезы из MS-13 — как те три медведя, — чтобы обнаружить, что Златовласка влезла в их дом. Поэтому я двигал мусор тише, чем Бриджет: она же, казалось, была уверена, что никто не вернётся в ближайшее время.

Мы наткнулись на крышку, похожую на люк, — прикрученную крышку приямка дренажного насоса. Мне это показалось разочарованием, а Бриджет, наоборот, обрадовалась.

— Похоже, что она прикручена, но это не так. Им всегда нужно быстро добраться до тайника, если понадобится.

Среди оттащенного хлама она вытащила ломик, который поначалу казался просто очередной рухлядью, но на самом деле был оставлен в мусоре именно для той цели, к которой она его и приспособила.

Когда она подсунула лезвие под край чугунной крышки, я сказал: