Пьяный хохот становился громче: мужчины входили через переднюю дверь. Я прикрыл за собой заднюю, надеясь, что, зайдя на кухню, они не сразу заметят пустую раму.

В окнах вспыхивал свет, пока мы втроём торопливо огибали дом; впереди, ликуя, мчался Уинстон. Я замыкал — настолько привычная для меня позиция, что я никак не мог бы убедительно заявить, будто среди моих предков был зоркоглазый индейский разведчик.

Прошло меньше минуты после того, как мы выбрались из дома, — и мы уже катили. Спарки — за рулём Buick. Бриджет — впереди. Уинстон — на заднем сиденье со мной. Пёс улыбался и тяжело дышал, высунув язык. Сумка, полная наличных, лежала на полу у меня под ногами.

Я спросил:

— Это Крикуны?

Бриджет переспросила:

— Кто?

— MS-13 и прочие наркобанды вроде них.

— Может быть. Но скорее всего нет, — сказала она.

Спарки сказал:

— Настоящих людей, которым хочется срубить денег, развращая других наркотой, хватает. Червеголовые такими делами не заморачиваются. Похоже, у них какая-то своя, особая повестка.

— Какая повестка? — спросил я.

— Мы ещё до конца не разобрались, — сказала Бриджет.

Спарки спросил:

— А кто у нас новый член команды?

Бриджет сказала:

— Они звали его Гитлером, а я зову его Уинстоном.

Будто подтверждая, что он осознаёт смену имени, Уинстон взвыл — вой поднялся от баса к сопрано.

Я сказал:

— Это боевой пёс.

Уинстон прижался ко мне и лизнул в шею.

Я сказал:

— Он может убивать одним дыханием.

— Эти уроды за ним не ухаживали, — сказала Бриджет. — Мы, как только сможем, свозим его к ветеринару: искупаем, почистим зубы, проверим прививки — чтобы всё было как надо.

Я напомнил:

— Мы вообще-то спасаемся бегством, потому что нам грозит смерть.

— Это не значит, что мы не будем мыться и чистить зубы, Куинн.

— То есть ты его оставляешь?

Она обернулась ко мне и улыбнулась.

— А тебя я ведь оставляю, правда?

Мотель тянул всего на одну звезду, но номера там были столь же чистыми, сколь и потёртыми. Нашлись три соседних номера, один за другим. Это было из тех мест, где при оплате наличными вперёд у тебя даже не попросят удостоверение личности. Да что там: клерк на ресепшене был настолько не любопытен, что, наверное, взял бы деньги и выдал ключ, даже если бы ты явился с окровавленными руками и кинжалом в зубах.

Мы собрались в среднем номере — там, где должна была ночевать Бриджет. Вывалили на кровать дорожную сумку. Мы втроём уселись считать деньги, а новейший из наших беглецов тем временем умял две банки гурманского собачьего корма, купленного по дороге в супермаркете.

Уинстона, похоже, ничуть не смущало, что ест он из мягкой пластиковой миски — дешёвого аналога Tupperware, тоже купленного там же. Он то и дело поднимал голову от еды с выражением искреннего изумления, словно говорил: Если тут такая вкуснота, какого чёрта они кормили меня дешёвым кормом с глазами?

Когда я насчитал тридцать пять тысяч, а Бриджет — сорок, она сдвинула наши кучки и переложила деньги в другой пластиковый контейнер с крышкой.

— Дед досчитает сам. А мы с тобой поедем искать машину.

— Десять минут одиннадцатого, — сказал я. — Кто продаёт машину в такое время ночи?

— Сейчас узнаем, милый.

— До утра не подождёт?

— Нет. Buick уже засвечен. Надо от него избавиться.

— Развлекайтесь, детишки, — сказал Спарки.

Уинстон запрыгнул на кровать — возможно, чтобы помочь нам с подсчётом.

— Похоже, ты перевоспитала Уинстона, но где-то в глубине он всё равно тот самый боевой пёс, каким был. Ты правда собираешься оставлять своего деда с ним наедине?

— Дед ему ничего не сделает, — сказала она, выводя меня к Buick.

Мотель был забит, и вывеску у него погасили. Над нами раскинулось бесконечное море тьмы, и несчётные звёзды светились, как огни фарватера. Из-за сухого климата в Тусоне редко бывает сплошная облачность — здесь больше солнечных часов, чем почти в любом другом городе страны, — и ночное небо дарит зрелище вечности.

Бриджет вела машину потому, что её психический магнетизм был развит лучше моего, и потому, что она куда увереннее меня была в том, что мы сумеем найти человека, готового продать нам автомобиль в такой час.

— Уверенность, — сказала она, — повышает эффективность и точность магнетизма.

— А что ты была уверена найти тогда, когда вместо этого нашла бомбовую мастерскую?

— Не язви, Куинн.

— Нет, мне правда интересно.

Мы катили по бульвару, свернули на улицу потише, потом нырнули в переулок.

— В прошлом году мы ездили на машине в Остин, — сказала Бриджет. — У деда был старый приятель, с которым он потерял связь. Гарри Писмейкер. Ходили слухи, что Гарри перебрался в окрестности Остина, но в телефонном справочнике мы его не нашли. И вот дед рассказывал мне красочные истории про этого Писмейкера, а мы дали магнетизму вести нас. Он притянул нас к небольшому промышленному зданию с вывеской «ПИСМЕЙКЕР ЮНАЙТЕД». Мы вошли через главный вход. В приёмной никого не было. Имелась кнопка вызова, но она не работала. Дед есть дед — он открыл калитку в стойке и пошёл искать кого-нибудь, а я за ним. Мы нашли большую комнату: вдоль одной стены в стойках стояли, может, сотня штурмовых винтовок и дробовиков. В центре — столы, за которыми трое парней собирали бомбы из брикетов пластичной взрывчатки C-4 и сотовых телефонов в качестве детонаторов. Казалось бы, у террористов должно быть хоть какое-то чувство безопасности, но нет. Впрочем, у людей, которые увлекаются подобным, обычно недостаёт восьми карт до полной колоды.

— Значит, миротворцы делали бомбы.

— Сейчас многие — ровно противоположность тому, кем себя называют, и многие, наверное, даже не замечают этого. Они против расизма — и при этом ведут себя как расисты. Они против фашизма — и при этом ведут себя как фашисты. Мир стал странным.

— С другой стороны, если кого-то взорвать, он потом, как говорится, покоится с миром — выходит, ты вроде как и миротворец. Что случилось в этой бомбовой?

— У нас произошла стычка.

— И, судя по всему, ты не проиграла.

— Мы всегда готовы к неприятностям. Поэтому мы не летаем — мы ездим по дорогам.

— Ты всегда всюду возишь с собой оружие?

— Ну… только с тех пор, как мне было пятнадцать, и мистер Скаттлер в вечер родительского собрания проследил за нами до дома, оглушил деда и попытался изнасиловать меня, прежде чем убить нас обоих.

Мне всё сильнее казалось, что я — сирота, брошенный при рождении, — жил под таким стеклянным колпаком, что должен извиниться за свою чересчур комфортную жизнь.

— Кто такой мистер Скаттлер?

— Мой учитель английского. После этого я училась дома.

— Мудро. И что стало с мистером Скаттлером?

— Я удерживала его на расстоянии аккумуляторным электрическим ножом для разделки, пока дед не вышиб из него дурь молоточком из дебатного клуба.

— Молоточком?

— Ну, деревянным молотком, каким судья стучит в зале суда. Мистер Скаттлер был куратором школьного дебатного клуба. Он принёс молоток как оружие.

— Ты же сказала, что Спарки оглушили.

— Да, тем самым молоточком. Может, звучит странно, но деда чрезвычайно трудно вырубить. И даже если он без сознания, он отказывается оставаться в таком состоянии надолго.

— Я вовсе не считаю это странным, — заверил я.

— Вот и приехали, — объявила она, притормозив у обочины и припарковавшись.

Район либо изначально был смешанной застройки, либо когда-то был жилым, а потом его перевели под коммерцию. В итоге получилась мешанина: старые одноэтажные домики вперемешку с фастфудами, площадками подержанных машин и маленькими торговыми ленточками по шесть-восемь лавок.

Бриджет остановилась перед участком с двумя строениями: необычно большим двухэтажным бунгало с двускатной крышей на широких кронштейнах, со слуховыми окнами на несколько створок и глубокой верандой, подпёртой каменными колоннами; и рядом — громадным квонсет-ангaром с большой подъёмной дверью, над которой вывеска возвещала: «АМЕРИКАНСКИЙ АВТОРЕМОНТ БУТЧА ХАММЕРА». Между зданиями стоял высокий флагшток; снизу его подсвечивал прожектор, и американский флаг шевелился в лёгком бризе — бесшумно, змеиной плавностью.