Спарки сначала ответил молчанием, но в конце концов сказал:

— Это что сейчас было? Почему ты не хочешь, чтобы я туда шёл?

Он не знал, что у неё было предчувствие: кто-то из нас умрёт, — и что она боится, будто этим «кто-то» окажется он, потому что он станет слишком защищать её.

Бриджет сказала:

— Ладно, дедушка, просто вот что. Ты выглядишь жёстким, готовым надирать задницы. Выглядишь тем, кем был: полицейским из копов, солдатом из солдат, с праведной властью в каждом движении — и ещё тем самым… о чём мы не говорим. Ты выглядишь вот так, и иногда, с кем-то хрупким вроде Хакима Каспара, ты пугаешь их, а пугать — это не то, что нам сейчас нужно.

Спарки потрясённо спросил:

— Я напугал Хакима?

На самом деле он не напугал Хакима — но внучка ухватилась за довод, который Спарки мог счесть убедительным, и вцепилась в него намертво.

— О, ты напугал его до полусмерти, дедушка. Правда же, Куинн?

— До полусмерти, — согласился я.

— Так вот: если мы пойдём туда к мистеру Бибсу, а он окажется жалким чудаком и хрупкой душой вроде Хакима — а я подозреваю, что так и будет, судя по этой вывеске, — он посмотрит на тебя и сорвётся. Решит, что ты из ФБР или ещё хуже, что ты пришёл его подставить, — и тогда никакой сделки не будет. А если я пойду туда только с Куинном, будет совсем другая история. Мой Куинн справится — ты же знаешь, справится, — но он выглядит как здоровенный дурачок, простофиля, примерно настолько же угрожающе, как Мэри Поппинс. Вот именно такая подстраховка мне и нужна.

Я подумал, что Спарки сейчас станет меня защищать и скажет, что я выгляжу хотя бы не менее грозно, чем Динь-Динь, но он сказал:

— Ладно, да, понял твою мысль.

Он передал нам рулоны по сто долларов. Я разложил пять по карманам куртки, а Бриджет спрятала пять у себя.

Мы с моей лунной богиней вышли из машины, и я догнал её у указателя Уоллеса Юджина Бибса.

Пока Спарки обходил машину, чтобы занять водительское место, Пантея опустила стекло и сказала:

— Я почти уверена, что сегодня ночью никто из вас не умрёт.

Хотя я знал, что она способна скрутить меня в человеческий крендель, там, на заднем сиденье, она выглядела такой маленькой, до боли уязвимой — как любой, кто когда-либо рождался.

— Будь начеку, — попросил я. — Осторожнее.

Пантея сказала:

— Я не утверждаю, что кто-то из вас не может получить тяжёлую травму или серьёзное ранение, но крайне маловероятно, что вы здесь сегодня умрёте.

— Спасибо за уточнение, — сказал я.

Спарки сел в Explorer и захлопнул дверь, а Пантея подняла стекло.

Мы с Бриджет повернулись и шагнули с шоссе — в автономную зону, где законы Соединённых Штатов не действовали.

Мы с Бриджет держались в стороне от грунтовки и шли напрямик по пустыне, примерно в пятнадцати ярдах параллельно колее — на случай, если там могли быть датчики или сторож, который предупредит Уоллеса Бибса о нашем приближении. Местность почти не давала укрытия, но на нас была тёмная одежда, а луна наполовину пряталась за рваными облаками.

— Мэри Поппинс? — прошептал я.

— Ты можешь быть моей гувернанткой в любой день, — сказала Бриджет, — и я буду делать ровно то, что ты мне велишь. Спасибо, что подыграл мне насчёт того, будто ты пугаешь Хакима.

После ливня я ожидал, что земля будет раскисшей, но по большей части она такой не оказалась. Видимо, здесь всё было по сути огромной песочницей, и вода быстро уходила вглубь.

Теперь, когда ночь прояснялась, я подумал: не взовьются ли в воздух, как обещано, кипящие рои весенних насекомых, а вслед за ними — безумный вихрь летучих мышей, кормящихся на лету. Может, из-за непогоды они просто махнут рукой и подождут до завтрашней ночи.

Как и ожидалось, ровный участок вывел нас к длинному склону и ложбине, которая лежала примерно на сотню футов ниже. Дно этой долины оказалось не царством гравия, мескита и шалфея, как я предполагал, а отчасти оазисом с пальмами и другими деревьями, а это означало, что водоносный слой даёт здесь достаточно воды, которую можно добыть без труда.

Огоньки на веранде и мягкий свет, льющийся из окон, обозначали сборный бревенчатый дом — такой же неуместный в этих местах, как выглядела бы иглу. Это была не дачная хижина для уик-энда, а внушительный жилой дом, возможно, тысячи на три квадратных футов. Как и Хаким Каспар, Уоллес Бибс, судя по всему, получал электричество от пропанового генератора с шумоизоляцией.

В лунном свете угадывалось ещё одно строение примерно в пятидесяти ярдах от первого, хотя это, похоже, был не дом. Оно было не меньше основного, но с более простыми очертаниями; сейчас — без огней — оно могло быть амбаром или складом, и его тоже прикрывали деревья.

Мы спустились достаточно низко, чтобы не вырисовываться силуэтом на фоне неба, и остановились, наблюдая и прислушиваясь. Похоже, здесь не было ни автономно-зонной полиции в берцах, ни пулемётных гнёзд за колючей проволокой, ни слюнявой стаи бойцовых псов, ни даже пограничного КПП с педантичным бюрократом, который потребует паспорт. По мере того как шлейф бури истончался, а луна всё сильнее влияла на долину, этот неохраняемый компаунд — уютный дом, тёплый янтарный свет в окнах, изящество деревьев посреди суровой земли — выглядел всего лишь убежищем для чудака, который ищет спасения от суеты и требований нашего всё более авторитарного общества; человека, предпочитающего уединение и приватность — возможно, чтобы медитировать или развивать какой-то дар. Он мог быть художником, скульптором, тонко чувствующим поэтом. Мог быть философом, ищущим смысл в тишине природы, аризонским Торо. Кем бы он ни был — ворчуном или общительным бардом пустыни Сонора, — вывеска на въезде к нему ясно давала понять: у него проблемы с любой властью, а значит, он мог бы с удовольствием взять за машину вдвое больше, чем она стоит, и потом неделю-другую не заявлять об угоне.

— Передумал? — спросила Бриджет.

— Нет. Чем скорее у нас будут новые колёса, тем лучше. Тот другой транспорт всё ещё где-то здесь, а погода делает дроны более вероятными.

Мы дошли до конца склона и пересекли ложбину. Огоньки на веранде казались гостеприимными, как и табличка над верхней ступенькой: REMEMBER THE “KIND” IN HUMANKIND, — ПОМНИ О «ДОБРОТЕ» В «ЧЕЛОВЕЧНОСТИ», — и другая над входной дверью: LOVE IS A FOUR-LETTER WORD, — ЛЮБОВЬ — ШЕСТИБУКВЕННОЕ СЛОВО, — и пословица, вплетённая в ворсистую ткань коврика у порога: IMAGINE ALL THE PEOPLE LIVING LIFE IN PEACE, — ПРЕДСТАВЬ, ЧТО ВСЕ ЛЮДИ ЖИВУТ В МИРЕ.

Я вытер ноги о коврик. Кнопка звонка светилась — её было легко найти даже без ламп — и я нажал. В доме раздалась весёлая россыпь колокольчиков.

Хотя и жил в такой глуши — да ещё в пору, когда нигде не кажется по-настоящему безопасно, — Уоллес Бибс вышел быстро, открыл дверь и даже не удосужился осмотреть нас через боковые окна.

Лет пятидесяти с лишним, высокий и крепкий, плотный, но не чрезмерно; с длинными белыми волосами, голубыми глазами, румяными щеками и предплечьями Попая, он казался воплощением гостеприимства, когда широко раскинул руки, расплылся в улыбке и сказал:

— Добро пожаловать в Республику Бибса!

На нём была тирольская шляпа, белая рубашка с коротким рукавом, шнурок-галстук, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл.

— Мистер Бибс? — спросила Бриджет.

— Единственный и неповторимый, — объявил он. — Президент, вице-президент, спикер палаты, лидер большинства в сенате, министр финансов, домработник и повар. А вы кто — два таких великолепно выглядящих человека?

Пока я не успел заявить, что мы Гомер и Мардж Симпсон, Бриджет сказала:

— Господин президент, я Мэри Торгенвальд. А это мой супруг, Билл. Мы надеемся, что ещё не поздно двум главам государства обратиться к вам по делу величайшей важности.

Он выглядел человеком, который всегда готов к шутке.