— И какое же суверенное государство вы представляете?

— Автономную зону, известную как Торгенвальдистан, — сказала Бриджет. — Она не так велика и не так впечатляюща, как Республика Бибса. Более того: её территория ограничена радиусом в шесть футов вокруг каждого из нас. Однако мы любим нашу маленькую страну и будем защищать её любой ценой.

Считать ли реакцию Уоллеса Бибса просто усмешкой или же его усмешка разрослась до восторженного хохотка — это могло бы стать предметом спора для комиссии лингвистов, специализирующихся на тонком различении смысла таких звукосочетаний, но могу сказать без сомнений: Бриджет очаровала его полностью. Он посмотрел на меня и сказал:

— Билл, надеюсь, вы понимаете, какой вы счастливый человек.

— Сэр, — ответил я, — если бы я этого не понимал, я был бы самым большим дураком на свете, но я достаточно повидал людей, чтобы знать: я, вероятно, даже не в первой десятке.

В ответ он лишь хмыкнул — не так весело, чтобы назвать это хихиканьем. Он отступил в сторону и сказал:

— Заходите, заходите. Присоединяйтесь ко мне в библиотеке, и давайте обсудим, какое уникальное блаженство вы ищете.

Библиотека была, вероятно, самой большой комнатой в доме — футов сорок на тридцать, — целиком заставленной твёрдопереплётными книгами. Большой диван позволял человеку размеров Уоллеса Бибса вытянуться во весь рост. Четыре просторных кресла, у каждого — боковые рейки, увенчанные искусно вырезанными из дерева собачьими головами, — образовывали круг с маленькими столиками между ними.

Бибс указал Бриджет на кресло с парой немецких догов и поманил меня сесть под благожелательными улыбками золотистых ретриверов, а сам устроился в кресле, которое венчали две головы немецких овчарок. На четвёртом кресле возвышались ирландские волкодавы.

Я заметил, что ножки дивана вырезаны так, чтобы напоминать собачьи лапы. Ножки в носочках, и диван выглядел так, словно готов был сорваться с места, если кто-нибудь бросит теннисный мяч.

— Вижу, вы любите собак, — сказала Бриджет.

— Обожаю, но больше не могу их держать. Уже много лет ни одной.

— Аллергия? — спросила она.

— Нет. Но у дяди Эрскина — да. У него опухают глаза, он весь чешется, и примерно за минуту у него начинается анафилактический шок. Как бы я ни любил собак, я обязан дяде Эрскину больше, чем всем псам, которые были моими верными спутниками, — так что теперь я живу без собак. Это Эрскин предложил уйти сюда от алчности и нарциссизма, которые определяют нашу эпоху. — Он широким жестом провёл рукой на сто восемьдесят градусов, обозначая мир за пределами Республики Бибса. — Мы с дядей меняем мир тем, что нам всё равно. Мы полностью вовлечены тем, что отступили. Мы защищаем истину, живя во лжи. — Он сжал правую руку в кулак и поднял его высоко. — Мы поддерживаем социальную справедливость, будучи асоциальными. — Он наклонился вперёд и понизил голос, словно сообщая секрет. — Мы протестуем против бедности, живя хорошо. И мы отстаиваем свободу тем, что даём таким людям, как вы, всё, что, по-вашему, делает вас свободными.

Поскольку под конец этой речи Уоллес Бибс расцвёл широкой солнечной улыбкой, мы с Бриджет тоже улыбнулись и закивали, будто то, что он сказал, ничем не отличалось от уроков добропорядочного гражданства, которые в детстве нам преподавали маппеты из «Улицы Сезам» и мистер Роджерс из «Соседства мистера Роджерса».

Иногда бывает трудно определить, где проходит граница между просто эксцентричностью и сумасшествием. Пытаясь понять, по какую сторону этой линии живёт данный человек, я оглядел внушительную библиотеку.

— Вы, должно быть, большой философ. Наверное, это оттого, что вы так начитанны.

— Половина этих томов, — сказал он, — на немецком: я девять лет работал в штабе посла в американском посольстве в Берлине. А другая половина — на íslenska, языке Исландии, где я служил ещё трём послам в общей сложности одиннадцать лет.

— Вы, наверное, единственный человек в Аризоне, который умеет читать на íslenska, — сказала Бриджет.

Откинувшись в кресле и разразившись хохотом, Бибс сказал:

— О нет, нет, милая леди. Я не могу прочитать ни слова ни на íslenska, ни по-немецки. Я не покупаю книги, чтобы их читать. Мне некогда.

Я уже хотел спросить, зачем тогда вообще покупать книги, но в библиотеку вошёл ещё один мужчина. На вид ему было за шестьдесят, и он был хорош собой, как кинозвезда из тех времён, когда кумиры серебряного экрана часто казались сверхъестественно красивыми. Густые волосы цвета соли с перцем, голубые глаза — ясные, как у младенца. Лицо симметричное до совершенства и благородное; осанка и пластика — как у танцовщика. Он шагнул в комнату так, словно выходил на сцену, чтобы сыграть в одной из шекспировских хроник. Его улыбка была не столь чрезмерной, как у мистера Бибса, но куда теплее; и вообще в нём чувствовалась настоящая харизма.

Уоллес Бибс сказал:

— Дядя Эрскин, эти молодые люди — Билл и Мэри Тургенвальд.

Дядя был настолько внушительной фигурой, что я уже начал вставать из кресла, чтобы выразить должное почтение, но он сказал:

— Нет, пожалуйста, не вставайте, — и быстро устроился в оставшемся кресле, под резными головами ирландских волкодавов.

Он не разделял склонности племянника к костюмированию и был одет в чёрные лоферы из змеиной кожи, мягкие серые брюки и чёрную шёлковую рубашку.

Уоллес Бибс подался вперёд в кресле так, что голые колени у него словно улыбнулись ямочками. Он смотрел на дядю так, как щенок смотрит на любимого хозяина.

— Мэри и Билл пришли в ответ на нашу вывеску, где мы объявляем свою автономию. Я пока не знаю, что им нужно. Мы просто мило беседовали.

— Хотя я не слышал машины, — сказал дядя, — вы не промокли после недавней бури. Так что, если вы прошли из той унылой пустоши и через грозу, не намокнув, я надеюсь, вы, возможно, мистические существа на миссии великой тайны. Тут в последнее время было скучновато. Нам нужна какая-нибудь тайна.

Бриджет сказала:

— Боюсь вас разочаровать, сэр, но…

— Если я могу называть вас Мэри, пожалуйста, зовите меня Эрскин.

— Разумеется, Эрскин.

Уоллес Бибс сказал:

— Можете звать меня Уолли.

— Эрскин, Уолли, — сказала Бриджет, — мне жаль говорить вам об этом, но мы не более мистичны, чем две картофелины. Мы припарковались на дороге и пришли пешком после того, как дождь прекратился. — Она замялась. — Мы идём на риск, ставим на кон очень многое, предполагая, что ваша вывеска про автономию означает именно то, что на ней написано.

— Она означает всё это и очень многое сверх того, — сказал Эрскин. — И как заверение, и как предупреждение я должен сказать вам, что мы — скажем так — «санкционированы» некоторыми окружными властями, которые понимают символическую природу нашего протеста и необходимость нашей миссии.

Я воспринял это как изящный способ сказать, что они подмазали нужных чиновников.

— Вы выглядите искренними молодыми людьми, — продолжил Эрскин, — слишком молодыми, чтобы быть какими бы то ни было федеральными агентами. Я также не верю, что вы захотели бы обмануть нас в какой-либо сделке. Прошу прощения, что вообще допускаю возможность такого мотива. — Он улыбнулся ещё теплее. — Однако если хотя бы на мгновение вы думаете, что имеете дело с двумя уязвимыми стариками, вы глубоко ошибаетесь. Попробуйте причинить нам вред — и вы умрёте либо там, где сидите, либо прежде, чем сможете покинуть наш счастливый дом. Увы, другие уже встречали именно такую судьбу. Мы понимаем друг друга?

— Вполне, — сказала Бриджет.

Кресло с золотистыми ретриверами было замечательно удобным — до тех пор, пока я не осознал, что Бибс специально усадил меня именно в него. Я задумался, как оно устроено, чтобы меня убить.

— Надеюсь, вы простите меня, — сказал Эрскин, — если вам показалось, что я вам угрожал, хотя это не входило в мои намерения.

Бриджет ответила на его улыбку куда лучше, чем я, когда сказала:

— Нисколько, Эрскин. Мы понимаем разницу между угрозой и полезным объяснением обстоятельств.