— Нет. И, думаю, я рад, что нет. Как вы меня нашли?

— Нас тянет к тому, что нам нужно, — сказала она.

Я добавил:

— Мы называем это психическим магнетизмом.

— Вопрос за вопрос, — предложила Бриджет.

Бутч кивнул.

— Люди не могут вам врать, да?

— Многие пытаются, но я всегда вижу правду за ложью. И Крессида тоже. Страшно, сколько вокруг лжи. Так что же это за история, в которую вы влипли?

— Мы все в это влипли, — сказала она. — Вы — не меньше нас.

— Мы… на квесте, — сказал я.

— Мы не на чём-то таком простом, как квест, — возразила Бриджет.

— Мы это ещё обсуждаем, — сказал я Бутчу.

— Мы пытаемся понять, что именно происходит, — сказала Бриджет. — Если когда-нибудь поймём — дадим вам знать.

— Другие до вас тоже пытались понять, — сказал Бутч. — И единственное, в чём все сходятся: надвигается что-то плохое.

— Что-то плохое всегда надвигается, — сказала она.

Он нахмурился.

— На этот раз плохое будет больше, чем, возможно, когда-либо прежде. Будьте осторожны там. Да хранит вас Бог.

Когда мы с Бутчем пожали руки, моя ладонь исчезла в его — по самое запястье.

Бриджет встала на цыпочки и поцеловала его в щёку.

И тут подошла Кресси с яркой жестяной коробкой в рождественских рисунках, полной крошечных пирожных и печенья.

— У нас тут всегда Рождество, — сказала она, и мне пришло в голову: с густой бородой Бутч Хаммер был бы впечатляющим Санта-Клаусом — правда, некоторых малышей он, пожалуй, напугал бы до мокрых штанов. — Угощайте кого хотите. Нет на свете такого горя, которое не стало бы легче от хорошего маленького пирожного.

Когда мы вернулись в мотель незадолго до полуночи, Спарки Рэйнкинг ждал нас в комнате своей внучки и смотрел по кабелю какую-то передачу.

— Похоже, они там новости с другой планеты передают, потому что про Землю, которую я знаю, они точно не говорят.

Ни кабельный канал, ни местная станция не упомянули стрельбу на трак-стопе. В наши дни событие всего лишь с двумя убийствами недостаточно кроваво, чтобы считаться новостью.

Спарки уже закончил считать деньги. Помимо семидесяти пяти тысяч, которые мы оставили Бутчу Хаммеру, в дорожной сумке оказалось ещё сто девяносто тысяч — в основном сотни, но попадались и двадцатки.

— Когда я досчитал последнее, я десять минут мыл руки. И всё равно не чувствую себя до конца чистым, если вспомнить, какие моральные вырожденцы держали эти купюры. Потом я залез в душ вместе с Уинстоном и намылил его шампунем. Теперь он пахнет лимонами. Утром его можно не водить на груминг, но зубы почистить бы ему не помешало — в ближайшее время.

Пока он пробовал выпечку из рождественской жестянки, мы рассказали ему про Ford Explorer. Дважды он перебил нас, заявив, что женится на женщине, которая испекла эти вкусности, если она вдруг когда-нибудь окажется свободной; после этого мы всё-таки досказали, что произошло в «Американском авторемонте Бутча Хаммера». Потом договорились выехать в восемь утра и пожелали друг другу спокойной ночи.

Спарки ушёл к себе, я — в свой номер, а Уинстон благоразумно остался с Бриджет. Не знаю, в каком состоянии был Спарки, но после такого дня в бегах мне казалось, будто мышцы сползают с костей, а суставы вот-вот разболтаются и выскочат.

Я принял душ настолько горячий, насколько мог выдержать, вытерся, натянул пижаму, лёг — и заснуть не смог. Тишина словно тёрла мне нервы наждаком. Я понимал, что никакой монстр не крадётся ко мне во тьме, и всё же сама эта тишина казалась доказательством его скрытности. Минуту за минутой я всё сильнее — нелепо, иррационально — убеждал себя, что где-то рядом, свернувшись для броска, притаилось нечто и слушает меня, пока я прислушиваюсь к нему.

Я включил кабельный канал и лежал, глядя телемагазинную рекламу — про деревянные мешалки-спёртлы, бельё с медной пропиткой и средства от поноса.

Это прозвучит странно, но, пожалуй, не страннее всего того, что я уже написал: я больше не знал себя и находил нового себя слегка пугающим. За один день я стал сам себе чужаком — совсем не тем парнем, который утром накануне встал с постели и поехал на работу в журнал Arizona!. Дорога в будущее, которую я так давно себе рисовал, завяла и исчезла в дикой чаще недавних событий, и я не мог представить, куда выведет новая тропа. Я убил двоих федеральных агентов машиной — пусть и защищаясь. Я был в бегах. Я был помолвлен. Типа того. Я видел монстров. Мир не изменился; но моё понимание мира пережило настолько радикальную правку, что вслед за ним переписало и меня. Меня тревожила мысль, что мне предначертано стать воином. Я не видел себя воином. Я не хотел быть воином. Я просто хотел избегать поноса, наслаждаться пользой для здоровья от белья с медной пропиткой и иметь свою маленькую кухню с коллекцией спёртлов. Однако таинственные силы, вмешавшиеся в мою жизнь, могли не оставить мне выбора. Мне, возможно, придётся стать воином — или умереть. Конечно, если я стану воином, я почти наверняка умру, потому что эта роль мне не подходит.

С другой стороны, какая бы загадочная сила ни взяла меня впервые под контроль в тот день, когда я нашёл монету, она, похоже, была благожелательной. Да, она мной манипулировала — но сперва, чтобы подготовить меня к побегу от пауков-плетущих-сеть из ISA, а потом — чтобы буквально впечатать меня в жизнь моей потрясающей и забавной будущей невесты. Если я изменился, то, может быть, мне нужно было измениться, чтобы приспособиться к правде о мире и выжить. А если я и вправду служу какой-то странной силе, то, может быть, эта служба окажется более удовлетворяющей, чем писанина про гниющие здания у призрачного перекрёстка заброшенных шоссе — даже при всей захватывающей прелести такого материала. Может быть, мне следует жить по старой поговорке, любимой калифорнийцами: «Плыви по течению», — хотя ровно то же самое происходит с дохлой золотой рыбкой, когда ты смываешь её в унитаз.

Я оставил телевизор включённым вместо ночника, убавил звук и наконец заснул на рекламе юридической конторы, которая жаждала выбить для меня заслуженную компенсацию, стоит мне лишь свалиться с длинной лестницы в каком-нибудь торговом заведении — или же мне повезёт и мою машину сзади протаранит и одновременно ударит в бок пара восемнадцатиколёсных фур под управлением безрассудных сотрудников бессердечной транспортной компании.

Снов я не помнил и кошмаров не видел. Но утром всё равно будет миг ужаса.

В 7:12 я проснулся под рекламу масок для лица с медной пропиткой — для тех, кто хочет быть готовым к следующей пандемии, или же прикипел к этому модному аксессуару, ставшему популярным в прошлый кризис. Это ещё не был тот самый упомянутый ужас.

Поскольку я помылся ещё перед сном, оставались лишь некоторые непредставимые к упоминанию дела в ванной. По привычке я взял с собой книгу. Несколькими днями раньше, в Финиксе, когда обстоятельства заставили меня поспешно собирать чемодан для бегства от неведомо чего, я сунул туда мемуары знаменитого актёра. В названии было слово «любовь», но, судя по первой главе, книга была о том, сколько людей он ненавидит и почему он ненавидит их с такой клокочущей страстью. Добро пожаловать в утопию.

Положив книгу на тумбу у раковины, я вымыл руки и побрился своей аккумуляторной бритвой. Разглядывая лицо — бдительно выискивая, не пропустил ли где щетину, — я боковым зрением уловил странность: в зеркале не было видно мемуаров актёра. На тумбе книга лежала, а в отражении тумба была пустой. Моё беспокойство было скорее от недоумения, чем от страха. Я положил ладонь на том — не потому, что сомневался в его существовании, а словно пытаясь исправить нелепое расхождение между реальностью и изображением в зеркале. С ладонью на книге я снова посмотрел в зеркало и увидел, что том, который я ощущал пальцами, всё так же отсутствует в отражении.

Пока я, не веря глазам, смотрел на это, из отражения исчезли и я сам, и ванная комната мотеля вокруг меня. Зеркало стало окном в тенистый подземный проход, лишь частично освещённый жутким мерцанием, пульсирующим из комнат по обе стороны.