— То, что вы хотите сделать с ней, — подтверждение вашей альфовой природы. Если бы мне пришлось свести фундаментальный смысл Пути к одному слову, это было бы Камилла: ибо делать с ней что угодно — значит делать со всеми Мужиками то, что необходимо, чтобы превратить этот мир в мир удовольствия и мира.

— Что это за слово… «Мужики»?

— По-русски это крестьяне.

— Почему бы не говорить просто «крестьяне»?

— Потому что «Мужики» — слово лучше. Оно означает «бедные», но не всегда в финансовом смысле. Мужики могут быть богаты или нищи — или где-то между. Они крестьяне, потому что невежественны и по собственной воле, мучительно суеверны. Мужики преданы обычаям и традициям, удушающим институтам и образам мышления, которые, как им кажется, дают их жизни стабильность, но на деле лишь мешают им быть по-настоящему свободными.

Пока я мог терпеть — чтобы вытянуть его на разговор о Камилле, — мне нужно было играть на его нелепой вере: будто своей харизмой он околдовал нас и втянул в переговоры. Я вернул Glock. в кобуру. Повернувшись к троим спутникам, я сказал:

— Эй, ребята, всё нормально. Мы здесь все одного склада ума.

Я улыбнулся Эммериху.

— Простите, что огрел Тима. Я не был уверен, как в итоге воспримут наше… нестандартное появление. Но вы — человек, с которым, как мне кажется, можно иметь дело.

Бриджет, Пантея и Спарки могли бы удивиться такому повороту — но не возразили. Они убрали оружие. Их понимание было свидетельством тех сверхъестественных связей, которые час за часом объединяли нас четверых в общем деле.

Я сказал Эммериху:

— Камилла. Такая… вкусная. Как, чёрт возьми, вы… раздобыли её?

Эммерих, нарцисс, до конца убеждённый, что превзошёл все человеческие ограничения, включая смертность, распушился так, словно мы обсуждали нечто столь же безобидное, как коллекционирование бабочек для энтомологической доски.

— У меня есть полевые агенты — они всегда высматривают определённый тип: женщин и мужчин, сочетающих красоту и невинность, умных, но лишённых хитрости. Чтобы попасть в Особую подборку, их изящество должно заставлять думать, что они нежны, даже хрупки, но при этом на самом деле они должны быть психологически крепкими — чтобы выдерживать, когда их снова и снова ломают эмоционально. Посетители, приезжающие сюда, люди, добившиеся многого, обладают огромной властью в правительстве, индустрии, медиа, искусстве — и всё же не могут рискнуть удовлетворить некоторые потребности в обществе Мужиков. Именно такие, как Камилла, и тянут их сюда. Поскольку эти элиты получают исполнение желаний, они обеспечивают защиту Оазису — и мы можем действовать так, будто мы независимое государство.

— Нихилим, — сказал я.

Он нахмурился.

— Простите?

Я изо всех сил старался удержать голос лёгким, чтобы казаться просто любопытным, а не допрашивающим.

— Ваши полевые агенты, ваши скауты, те, кто находит людей для Особого отбора и приводит их к вам… это Нихилим?

— Я не знаком с этим словом.

— Ну… я имею в виду: вы знаете настоящие имена этих скаутов? Вы проверяете их прошлое? Как вы можете уверенно проверить человека, которому поручаете похищение?

Он нахмурился ещё сильнее.

— Они доказывают свою ценность и получают награду. В некоторых профессиях, понимаете, резюме и рекомендательные письма не в интересах ни работника, ни работодателя.

Я улыбнулся, кивнул.

— Да, конечно… выкрасть такую вкусную вещицу, как Камилла, не оставить ни малейшего следа, по которому можно было бы пойти, увести тех, кто о ней заботился, исключительно в тупики — для этого скаутам нужна огромная сноровка. Доверие между вами и ними должно быть взаимным, вне всяких сомнений. Послушайте, мистер Эммерих, я хочу быть с Камиллой.

Отойдя от подиума — будто собираясь проводить нас к ней, — он вместо этого поднял обе руки ладонями ко мне в жесте «ничего не выйдет».

— Сожалею, но это невозможно. Зато мы можем посмотреть остальных — любой из них удовлетворит вас так же верно, как удовлетворила бы она.

— Но почему не Камилла?

Он пожал плечами и покачал головой.

— Такова природа желания: иногда оно становится всепоглощающим, всеповелительным и требует удовлетворения даже ценой больших затрат. В случае с Камиллой недавнему посетителю пришлось компенсировать Оазису пятьсот тысяч долларов за своё удовольствие. Мужик — всего лишь мужик, но та, что достаточно особенная для Особого отбора, не может быть просто списана, как диванная подушка, испачканная пролитым вином.

Я стоял оцепенев, не в силах двинуться, но мог думать и чувствовать. Я чувствовал слишком много — и всё слишком остро. Сердце гоняло по мне не только кровь: оно гоняло тьму, какой я прежде не знал — не грязную жижу депрессии, а чёрный туман ярости.

— Она мертва?

— Чрезмерно страстный посетитель знал цену ещё до того, как совершил дело. Он не считал, что на него надавили. Мы чтим уровень наших гостей и никогда не пользуемся ими.

— Полмиллиона долларов, — сказал я. — Вот столько здесь стоит жизнь?

— Она стоила бы дороже, будь ей двадцать, а не двадцать восемь, и если бы она не прожила здесь уже шесть лет. Её использовали с большой пользой — а впереди оставалось уже меньше.

Годы Эммериха в Оазисе, долгие погружения в Путь сделали его настолько тупым, что, когда испарилось нравственное чувство, испарился и инстинкт самосохранения. Его ни разу не наказали за чудовищные преступления; он переопределил их как добродетели и был вознаграждён — бесконечно, удовольствием — за них. Он больше не умел испытывать вину и не был способен на реакцию «бей или беги».

— Она стоила больше. Намного больше, — сказал я. — Я бы сделал что угодно, лишь бы она осталась жива.

Эммерих сказал:

— Ну… ценность — в глазах смотрящего. Есть важные посетители, которые будут очень недовольны, если впредь не увидят её среди Отбора. Но скауты уже заняты поисками. И в конце концов, как я говорил, даже самый желанный Мужик — всё равно не больше чем Мужик. Найдётся другой, который вызывает экстремальное желание. И не один. Дюжина. Потом будет сделан выбор. А пока, уверяю вас, есть и другие — они принесут вам удовлетворение столь сильное, столь полное, что это превзойдёт ваши самые смелые мечты.

Я не видел смысла говорить ему, что он — зло, и что глубина этого зла сделала его безумцем, таким же сумасшедшим, как любой человек за всю историю. Он верил, что превзошёл человеческую природу, и в этом заблуждении уже наполовину подходил к солипсизму — странной убеждённости, что реален только он один, а все остальные люди — лишь плоды его воображения или эйдолоны, проецируемые в Оазис какой-то высшей силой, чтобы служить ему, как он пожелает. Его нельзя было ни пристыдить, ни даже смирить словами. Самые жестокие угрозы не могли его встревожить. Нож у горла был бы для него лишь возможностью доказать собственную неуязвимость: ведь никакой жалкий металлический инструмент не способен пролить кровь божка.

Я был поборником закона (aluf shel halakha), хранителем естественного права (Legis naturalis propugnator). Я никогда не просил себе ужасной роли бича. Но я не мог просто отстегнуть значок с рубашки и уйти: он был приколот к моему сердцу. Не заботясь о том, что звук разнесётся далеко в этом крепком и хорошо изолированном здании, я трижды выстрелил в Боди Эммериха. Пули сделали с ним то, что пули делают с любым.

В круглом вестибюле с позолоченным, инкрустированным сапфирами потолком и с хитроумными хрустальными стенами преломлённый свет рассыпался призмами и ложился на нашу кожу радугами.

Пантея обошла сканер отпечатков и положила ладонь на дверь в крыло, где держали Особые подборки. Электронный замок отпустил — дверь открылась.

Коридор, менее роскошный, чем те, по которым мы проходили раньше, обслуживал двенадцать небольших люксов, каждый — с крепкой дверью и электронным замком. Здесь мы обнаружили, что Бриджет и я теперь тоже можем распахивать их настежь, как это делала Пантея, и нам не нужно произносить «Сезам, откройся».