Мне с трудом удалось подняться — и на ногах меня шатало. Я стоял над трупом, пытаясь осмыслить ту тягу, что притащила меня сюда. Этот странный магнетизм — сила, которой владею я? Или это я — кукла на нитке?

Только теперь до меня дошло, что оба эти мужчины были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. Казалось, их одевал тот же портной, что и мужчин, прижавших меня в закусочной Бинов.

Я уже собирался пошарить у парня по карманам в поисках удостоверения, когда где-то звякнуло и загремело. Я взял пистолет двумя руками — так, как делали эти хорошо одетые громилы, — и осмотрел амбар.

Поздний восточный свет робко проникал туда, где раньше были ворота, а более смелые столбы прямых солнечных лучей слепили сквозь дыры в крыше, но большая часть амбара тонула в тенях. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы найти источник звона. Она сидела на полу амбара, спиной к металлической лестнице, ведущей на сеновал; обе руки были подняты над головой и притянуты к перекладине пластиковыми стяжками. Лестница была дряхлой, и когда она во сне бормотала и шевелилась, болтающаяся перекладина с шумом ёрзала в боковых стойках.

В сумраке я не мог разглядеть женщину отчётливо. Учитывая взрывной въезд Toyota и последовавшую стрельбу, я решил, что она не просто прилегла вздремнуть перед ужином, а, должно быть, была накачана.

Я подбежал к Toyota, открыл багажник, отбросил пистолет, открыл чемодан и достал маленькие ножницы из бритвенного набора. Когда я вернулся, её голова безвольно свисала — подбородок упирался в грудь, — и снова и снова она бормотала:

— Надо успеть, надо идти, надо быть там, — словно опаздывала на ту же встречу, что и Белый Кролик.

Я перерезал одну стяжку, и её левая рука упала ей на колени. Когда я перерезал вторую, она резко вскинула голову, широко распахнула глаза. Правой рукой она схватила меня за лицо, вонзая ногти мне в левую щёку.

— Что ты сделал? Что ты с ним сделал?

Её ладонь так крепко зажимала мне подбородок и рот, что я смог выдавить лишь глухое, невнятное:

— С кем… что сделал?

Даже я сам едва понимал, что сказал.

Её глаза блестели в тенях, и она потребовала ещё яростнее:

— Скажи, что ты с ним сделал, ты долбаный нацистский зомби!

Она отпустила меня, рванулась на ноги, пошатнулась и едва не упала, но удержалась. Она взглянула на провал, где раньше были ворота амбара, на Toyota, на парня, мёртвого на полу. Потом снова посмотрела на меня — и её лицо перекосило от эмоций.

— Что ты с ним сделал? Где Спарки?

Если она была на взводе и слегка не в себе, то я — не меньше.

— Я не видел никакой собаки.

— Собака? Собака? Собака? — Она уставилась на меня так, словно я только что заявил, что сам я и есть собака. — Ты о чём вообще? Какая собака?

— Спарки. От шума, от грохота, от всей этой стрельбы… он, наверное, испугался и убежал.

Эта женщина была не просто сердита. Она была не просто взбешена. Она была в ярости. Она шагнула ближе и со всей силы ударила меня кулаком в грудь.

— Не дёргай меня за ниточки, ты жалкая, никчёмная помойка. Собака? Собака? Ты же знаешь, что он не собака.

— Всё, что я знаю, — они стреляли в меня, оба, а в меня никогда раньше не стреляли. Монахини не готовят к тому, что в тебя будут стрелять — даже если тебя избивали после конкурса по правописанию. Так что мне пришлось сделать то, что пришлось: я их задавил.

При всей моей болтовне о стрельбе и при её положении она должна была бы бояться, но вместо этого мои слова лишь сильнее распаляли её. Её ярость накалилась так, что мне показалось: я вот-вот увижу один из тех случаев самовозгорания человека, о которых пишут в книжках «странное, но правда», где перечисляют самые дикие, но реальные события. Она снова ударила меня в грудь.

— Спарки Рэйнкинг, мой дед. Что ты сделал со Спарки Рэйнкингом?

— Я ничего с ним не делал. Я никогда не встречал Спарки Рэйнкинга. Я не хочу с ним встречаться. Похоже, знакомство со Спарки — штука опасная.

Она молча кипела от злости ещё мгновение. Снова оглядела амбар, потом смерила меня взглядом сверху вниз.

— Где твой костюм?

— У меня нет костюма.

— Тогда ты не из них?

— Они же помешаны на костюмах. Как я могу быть из них, если у меня нет костюма? Ты ведь знаешь, кто они такие, да?

— О да. Да, я знаю, кто они. Нацистские зомби из Агентства внутренней безопасности.

Вдруг встревожившись, она сказала:

— О, чёрт. Я теперь вспомнила. Их будет больше.

Она отвернулась от меня и побежала туда, где раньше была дверь амбара.

Я поспешил за ней.

— Куда ты?

— Кажется, я знаю, куда они дели дедушку Спарки.

За полчаса до заката косой оранжевый свет позолотил прерийную траву, вытянул по земле длинные тени и превратил бывшее ковбойское ранчо для туристов из простой груды развалин в зловещую композицию форм — словно полуповаленные мегалиты, воздвигнутые тысячи лет назад для поклонения жестоким богам.

За амбаром стояли два автомобиля: новый чёрный Suburban со служебными номерами и тёмно-синий Buick цвета полуночи — старше моей Toyota.

— Они пришли пешком, подкрались к нам, а потом пригнали сюда Suburban. Мы слишком поверили, что нас не найдут.

Внучка Спарки Рэйнкинга подняла крышку багажника Buick. Внутри, в тесноте, лежал мужчина лет шестидесяти с лишним — запястья и щиколотки стянуты пластиковыми стяжками, руки притянуты к ногам связкой.

— Бриджет! — воскликнул он. — От всего этого грохота и стрельбы я подумал, что ты погибла. Я так рад, что ты не погибла.

— Я тоже, — сказала она.

Я ножничками разрезал стяжки — так же, как разрезал у неё. У него затекли мышцы. Из багажника без помощи он бы не выбрался.

— А тебя как зовут, молодой человек? — спросил он.

— Куинн Киксильвер.

— Непростое имечко, правда? — особенно для Порки Пига. Рад познакомиться, Куинн.

— Взаимно, мистер Рэйнкинг.

— Зови меня Спарки. Это от древнеанглийского spearca — «побуждать и приводить в движение». Я стараюсь соответствовать. Кого подстрелили?

— Никого, — сказал я. — Эти типы из ISA стреляли в меня, но промахнулись.

Бриджет сказала:

— Он их задавил своей Toyota. Купе — представьте себе.

Спарки Рэйнкинг ходил туда-сюда, разминал плечи, растягивался.

— Куинн, если ты собираешься давить людей на постоянной основе, тебе бы вложиться в машину побольше и покрепче.

Никогда не имея собственного дедушки, я не изучал этот биологический вид, но Спарки явно не был дедушкой из стандартной комплектации. Да, морщинистое лицо, как и ожидаешь; складки у внешних уголков глаз; белые волосы; густые белые усы — прям как у моржа. Но одна мелочь намекала, что передо мной экземпляр из ряда вон: на каждой из его немаленьких мочек уха была татуировка — крошечный ухмыляющийся череп.

Щуря стальные серые глаза, он оглядывал ранчо, пока вокруг сгущались сумерки.

— Мы благодарны за твои подвиги в стиле Брюса Уиллиса, Куинн. Но как ты вообще здесь оказался?

— Я из Финикса. Я штатный автор в журнале Arizona!.

Он по-прежнему щурился одним глазом, а другая бровь была приподнята; выражение лица ясно говорило: он понимает, что я увильнул от ответа.

— Серьёзно? Ты пишешь про эту дыру?

— Нет, сэр. Я приехал сюда потому что…

— Потому что?

Я пожал плечами.

— Просто так.

— Просто так — потому что что? — не отставал он.

— Вы бы мне не поверили, если бы я сказал.

— Я простой, доверчивый, легковерный старик. Попробуй.

— Магнетизм, — сказал я.

Спарки посмотрел на Бриджет.

Я тоже посмотрел на Бриджет. Теперь, когда в меня никто не стрелял и мне не приходилось никого давить, я словно увидел её впервые. Она была красивой, но даже лучше — она была милой. Раньше, когда я видел что-то настолько милое, что внутри у меня всё размягчалось и таяло, у этого обычно была шерсть. У Бриджет шерсти не было, но я чувствовал себя так, будто я — зефирина на палочке, которую держат над костром.