Дарлин сияла.

— Мне нравятся люди, которые знают, что такое пожрать по-настоящему. Некоторые приходят сюда: им не надо заправки к салату, им не надо масла к печёной картошке. Им подавай растительный бургер. Да им бы просто сэкономить денег, выйти в поле — и пастись.

Бриджет сказала:

— Мы давно тут не ели. Хосе всё ещё главный на кухне? Кажется, это был Хосе… или Хуан… или, может, просто Джо.

— Хосе раньше был, — сказала Дарлин. — Он был хорош. Но теперь у нас одна из наших — Палома, — и она ещё лучше, чем он. Правда ведь?

— Женщина готовит в придорожной забегаловке! — Бриджет захлопала в ладоши от восторга.

Дарлин сказала:

— Было время, когда я не думала, что доживу до такого, с тем начальством «свой парень», какое тут обычно бывает.

Я не мог понять, с чего Бриджет вообще волнует, кто там шеф-повар, когда в зале — чудовища.

Когда Дарлин оставила нас наедине с едой, я сказал:

— Крикуны, да?

Бриджет сказала:

— Дело не только в разинутой пасти. Первый раз, когда я увидела такого, я вспомнила ту картину — «Крик». Эти существа меня пугают, но мне кажется, в них есть и что-то отчаянное. Если бы из одного когда-нибудь вырвался крик, это был бы вой ненависти — и одновременно самой чёрной безумности, как будто целая психиатрическая больница разом заорала сотнями безумных голосов.

С чувством человека, которого казнят сразу после десерта, я ловил себя на том, что облизываю соус с пальцев, жадно цепляясь за любую крупицу удовольствия, какую можно ещё выжать из мира, — если, конечно, удовольствие вообще измеряется в крупицах.

— Чего они хотят? Что они делают?

Спарки сказал:

— Мы не знаем. Может, и лучше бы не знать, но мы думаем, что неизбежно это выясним. Если только один из них не поймёт, что Бриджет и ты видите их настоящими.

Я перестал облизывать пальцы.

— Это возможно?

— А почему нет?

— И тогда?

— Ничего хорошего. Поэтому мы и должны прикидываться, что ничего не понимаем.

Я подумал об этом. Мне не понравилось об этом думать. У меня почти пропал аппетит — а это уже о многом говорит.

— Кстати, — сказал я, — вы оба были великолепны с этой свадебной болтовнёй. Хотел бы я уметь так гладко врать. И простите, что я сказал «сражён» три раза. Один было бы лучше.

Бриджет сказала:

— Ты справился отлично, Куинн. Но больше никогда не называй меня «милочкой».

— Я сам не верю, что сказал это.

Мы поели молча минуту-другую, и тут я вспомнил:

— Ты сказала, был инцидент с одним из них. Какой инцидент?

Бриджет отложила то, что осталось от её второго мини-бургера, и вытерла пальцы салфеткой — как взрослая. Судя по всему, она видела Крикунов уже достаточно, чтобы вид ещё двух не доводил её до мрачной уверенности, будто вот-вот её разорвут и проглотят — большой ходячий червь с жуткими руками. Я ожидал, что она расскажет подробности упомянутого инцидента. Вместо этого салфетка выпала из её рук; она застыла, словно её мгновенно проморозили, а взгляд уткнулся куда-то вдаль — далёкий, как одна из лун Сатурна.

Хотя Спарки свой мини-бургер не положил, он опустил его ото рта, так и не откусив снова.

— Ой-ой, — сказал он.

Я не спросил: «Ой-ой — что?» Мой мозг и так уже скачал слишком много странных и страшных событий за один день. Да, у меня было бы ещё место, но я не собирался сам запрашивать дополнительные порции жути.

Прошло, может быть, секунд двадцать — и Бриджет отмерла. Лицо у неё оставалось мрачным, но взгляд вернулся с нескольких миллионов миль — к дедушке.

— Они собираются убить много людей.

Я не спрашивал, но Спарки, похоже, решил, что я спросил, и сказал:

— Она про Крикунов.

— Они очень хорошо вооружены, — сказала Бриджет. — Они ждут. Когда наступит пик ужина и ресторан набьётся, они откроют огонь. Это будет бойня.

Мы жили в странное, тёмное время. Массовые убийства происходили всё чаще, и не всегда с оружием. Иногда оружием выбора была бомба, иногда — бутылки с зажигательной смесью, брошенные в переполненную церковь или синагогу. Порой самолёт намеренно врезали в здание, а то и намеренно пускали под откос состав с цистернами — и несколько кварталов города полыхали из-за разлитой нефти. Чаще всего виновные объявляли себя борцами за правое и благородное дело. На протяжении истории целые общества, казавшиеся устойчивыми, рушились, когда самоправедные нарциссы, разожжённые безумными идеологиями, так запугивали большую, здравую часть населения, что вскоре все боялись встать против насилия — и тогда безумие начинало разгоняться. Никто, казалось, не помнил уроков истории — или не хотел их учить. Возможно, мы переживём и эту нынешнюю тьму. Но уже сам факт её существования был доводом в пользу второй порции мини-бургеров с рваной свининой — которую Дарлин как раз принесла к столу, — и, если позволит время, самого богатого десерта в меню, на всякий случай: вдруг он окажется последним.

Бриджет подняла свой второй мини-бургер, который оставила наполовину съеденным, и доела его.

Я сказал:

— Что… у тебя было видение?

Бриджет сказала:

— У меня не бывает видений. Это было предчувствие. Ощущение, впечатление. Но довольно конкретное.

Она отодвинула пустую тарелку и придвинула к себе одну из свежих порций.

— У нас есть время спокойно это съесть, но смыться придётся раньше, чем мы возьмёмся за банановый кремовый пирог.

Пока Спарки снова принялся за еду, я сказал:

— Но…

— Да, милый? — сказала Бриджет.

— Но разве нам не надо вызвать полицию?

— Это не поможет, — сказала она. — Они решат, что это розыгрыш. А как только они появятся, Крикуны откроют огонь.

— Тогда нам надо предупредить этих людей?

Спарки сказал:

— Та же история, сынок. Мы только спровоцируем бойню. В тот же миг, как мы крикнем предупреждение, Крикуны начнут палить.

— Но…

— Что такое, милый? — спросила Бриджет, хотя у неё был набит рот.

— Мы же не можем просто уйти и оставить людей умирать.

— Конечно, не можем, — сказал Спарки.

— Тогда что мы будем делать? — спросил я.

Бриджет сказала:

— Убьём Крикунов.

— Их можно убить?

— Конечно, можно, — сказала она. — Мы уже делали это раньше.

— Инцидент, — догадался я.

— Вот именно, — сказал Спарки.

Есть знаменитая история о том, как бесов изгнали из людей и вселили в стадо свиней — и те тут же бросились в море и утонули. У нас с Бриджет и Спарки не было ни такой силы, ни свиней, ни моря поблизости, чтобы так же расправиться с демонами, которые явились поужинать на стоянку дальнобойщиков. Представляя предстоящую схватку, я видел себя изрешечённым пулями: скольжу по полу, усыпанному всевозможной жареной едой, и с размаху плюхаюсь лицом прямо в несколько разлитых порций бананового кремового пирога.

Я не считаю никакую смерть поводом для смеха. Однако я ожидаю, что уже после собственной кончины, оглядывая обстоятельства моего убийства — а я уверен, что это будет убийство жестокое, кровавое, — я в той или иной степени сочту их нелепыми и, вероятно, даже забавными. В конце концов, человеческое представление одновременно и трагично, и комично. Те, кто не способен уловить в нём юмор, не в состоянии постичь и подлинный ужас происходящего; а значит, они не понимают ни жизни, ни того, куда она их ведёт. Возможно, это и есть благословение, но мне так не кажется. Говорят, что неведение — блаженство. А я думаю, неведение — мать крайностей: оно гарантирует либо бесцветную, скучную жизнь, либо страстную, вдохновенную приверженность той или иной разновидности глупости.

Так что каждый из нас съел ещё по две мини-порции слайдеров с рваной свининой, мечтая, чтобы они были побольше. Пока двое Крикунов — массовых убийц — ждали, когда ресторан заполнится настолько, чтобы жертв набралось побольше, мы ели молча. У нас не было времени спокойно закончить ужин и обсудить состояние современного интерпретативного танца — или что бы там ещё мы обсуждали при менее нервных обстоятельствах.