Лицо передо мной было лицом Энни Пайпер — девушки из «Матер Мизерикордие», которая читала нам истории, когда я был ребёнком: чужие — и свои собственные. Энни — главный заботник приютской собаки Рафаэля. Энни — с мягким голосом, музыкальным, чарующим. Энни — которая уехала учиться в колледж по стипендии и позже исчезла бесследно. Её лицо было так светло и так излучало доброту, что мы, младшие приютские, были уверены: ангелы должны быть на неё похожи.

Прошло девять лет с тех пор, как она ушла из приюта, и восемь — с тех пор, как исчезла; а на экране она выглядела так, будто время её не коснулось. Но улыбка была не та — не улыбка Пайпер, которую я хорошо помнил: не та перевёрнутая дуга, которая и есть кривая самой любви, — а жёсткая, формальная, возможно, вылепленная в ответ на угрозу. В её глазах явственно поднималась тоска, и вокруг неё висело ощущение печали человека, чья душа ещё цела и кто приносит свои страдания ради чужих намерений. Подбородок был поднят — выражение того, что я счёл вызовом, той малой доли презрения, которую ей позволяли в нынешних обстоятельствах.

Она не по своей воле низвела себя до статуса секс-игрушки для развлечения тех, кто считал своё высокое самомнение оправданным, когда доказывал, что может безнаказанно унижать и причинять боль другим. Она не была из тех, кто бросил бы колледж, чтобы плестись вслед за интеллектуально пустым гуру, источающим извращённые пошлости так, словно это мудрость веков, перегнанная в опьяняющие истины. Она исчезла потому, что её похитили. Особые подборки обозначали тех пленников, с которыми посетители, вынашивающие крайние желания, — и сам Эммерих тоже — могли насытить своего внутреннего зверя почти без риска уголовного преследования. Но у термина было и теневое значение: он намекал, что женщины и мужчины, предлагаемые здесь, пришли в Оазис не добровольно, а были отобраны — выявлены, выслежены и вырваны из своей жизни — агентами Эммериха, которые, как натасканные свиньи на охоте за трюфелями, искали самых нежных среди молодых и красивых, чтобы подать их на стол тем, у кого достаточно власти и богатства, чтобы убедить себя: они — самые утончённые утончёнцы в истории.

Я не думал, что способен на такую злость — острую, как ледяной гнев, — какая прорезала меня при виде лица Энни на экране. Смерть Литтона Ормонда почти не разозлила меня, потому что глубина и широта моей депрессии были мокрым одеялом, которое душило все прочие чувства. Литтон был уже мёртв, когда я узнал о стрельбе в «Беллини», уже был по ту сторону спасения. А Энни была здесь — сейчас — и нуждалась в том, чтобы её спасли. Мстительная, жестокая эмоция прорвала меня, сдирая всю осторожность. Злость стала яростью, пока Тим продолжал трепаться. Прежде чем я толком осознал, что происходит, я уже был по ту сторону благоразумия и скрытности: задрал свободный край рубашки, чтобы выдернуть Glock из кобуры. Я навёл пистолет на Душу Тимоти.

— Я знаю эту женщину. Её зовут не Камилла. Это Энни Пайпер. Она была моей подругой. Она не вещь, чтобы ею пользовались. Она драгоценна.

Если Бриджет, Пантея или Спарки и удивились, никто этого не показал. Мы знали, что идём по пути смысла; и то, что он внезапно стал личным, лишь подтвердило ощущение, что наша дорога может оказаться поиском какого-то предмета искупления.

— Веди нас к Боди Эммериху, — потребовал я у Тимоти, — иначе эти Мужики в шоковых ошейниках проведут вечер, оттирая твои мозги со стены.

Психический магнетизм привёл бы нас к Боди Эммериху; возможно, вывел бы и Уинстон, но вряд ли кто-то из них стал бы таким же быстрым проводником, как Душа Тимоти с пистолетом у черепа.

В вихре моей ярости я ожидал, что мои спутники могут осудить этот необдуманный поступок, но все трое выхватили оружие, и никто не возразил. Они были так же взбешены, как и я. К тому же мы все разделяли тревогу: день вот-вот кончится, и задачу перед нами могли осложнить восемьдесят семь других детей души, которые высыплют из своих комнат — под влиянием чего угодно — и, встревоженные, бросятся защищать улей и гуру мимолётного и избыточного, потратившего миллиарды на создание этого места.

Кнопка, спрятанная в наличнике, сняла электронный замок, и сегмент золотистой обшивки из древесины амбойны в третьем из трёх больших общих залов сдвинулся в сторону. Вниз, на самый нижний уровень здания, уходила лестница.

Отвечая и на мой вопрос, и на настойчивое давление дула Glock в череп, Тим сказал:

— Да, один, он будет один — и ночь ещё не пришла. Мы должны взбунтоваться против циркадного ритма, который твердит, будто дневной свет — это жизнь, а ночь — смерть или её предвкушение. Это конструкция злой стороны двуполярной Природы, Королевы Пустоты. Королева служит тем корпоративным хозяевам, которые хотят, чтобы мы вырабатывали свои жизни по их табельным часам и превращали нас из альфа-излучателей в гамма.

Спускаясь по лестнице, я с тоской думал о том, сколько людей, родившихся со способностью к интуиции и умением рассуждать, строят жизнь не разумом, а голыми эмоциями. Скольких подхватывает поток наглой лжи и уносит течением злобных фантазий — так далеко от берега истины, что они уже и не видят его. В наше время они повсюду — управляемые теми, кто учит их бояться того, что им не угрожает, и с радостью принимать идеи и силы, которые лишат их цели, смысла, безопасности — а рано или поздно отнимут и жизнь.

Лестница закончилась круглым вестибюлем футов двадцати в диаметре — ещё более роскошным, чем пространства уровнем выше. Потолок был покрыт сусальным золотом и инкрустирован, как мне показалось, рядами настоящих сапфиров. Стены обшивали объёмные многослойные кристаллические панели; сквозь них проходил янтарный свет неизвестного источника и бросал на нас призматические узоры, так что мы выглядели как головоломки, собранные из остроугольных геометрических фрагментов.

Нас должны были ошеломить — но не ошеломили.

Душа Тимоти сказал, что дверь слева ведёт в комнаты, где, по его выражению, «расквартированы» люди из Особого отбора, — тогда как правильнее было бы сказать: заключены.

Дверь в квартиру Эммериха была справа. Тим умолял: сканер отпечатков, управляющий замком, реагирует только на руки Эммериха или на руки двух врачей, которые по собственному выбору и за семизначные гонорары живут в Оазисе.

Как и у главного входа, Пантея приложила ладонь к преграде — и силой, вложенной в неё, сняла замок и распахнула дверь.

С пистолетом у виска Тим не выказал ни одного явного признака страха. Теперь же, переступив порог святилища Света, он заметно задрожал и побледнел под загаром. Это была дрожь благоговения — того самого благоговения, которое, по замыслу, должны были испытать мы, но не испытали. Когда этот ребёнок души коснулся двумя пальцами лба, губ и сердца, моя презрительность смягчилась жалостью. Его зависимость от Пути была хуже любой наркомании. Он наверняка потерян навсегда — без дороги назад, к рациональному существованию.

Внутри квартиры к цели нас вели лёгкая музыка, голоса, аплодисменты, короткая вспышка смеха. Телепередача.

Комнаты были дворцовыми по отделке, пусть и не по размерам. Но меня настолько утомила демонстративная роскошь жизни Эммериха, что ничто уже не интересовало, кроме того, чтобы найти этого императора тьмы, называвшего себя Светом.

Хотя он жил днём как ночью, сейчас, когда клонящееся солнце скоро станет для него рассветной отметкой, он не завтракал. Мы нашли его в ослеплённом неоном зале игровых автоматов: не меньше дюжины пинбольных машин, ранние отдельные консоли вроде Ms. Pac-Man и Galactic Invaders. На одной из стен висел большой телевизор, а перед ним стояла тумба-подиум. Эммерих стоял у неё боком к нам — босой и, возможно, голый под красным шёлковым халатом. Он смотрел на большой экран; одна рука зависла над белой кнопкой размером и формой с половинку апельсина. Он смотрел, похоже, классический выпуск Jeopardy!, который вёл сорокалетний Алекс Требек.