— Выкинешь что-нибудь уникальное при всех этих свидетелях — будет громкая история. Мы не думаем, что тебе нужна громкая история.

— Уникальное? — сказал я, уже сведённый к односложным ответам.

С полминуты они ничего не говорили — только смотрели на меня так, что поначалу я решил: это должно меня запугать. Но, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, я понял, что их нацепленная жёсткость — не только профессиональная привычка, а ещё и маска, за которой они прячут страх. Они боялись меня.

За девятнадцать лет моей жизни в мире ещё ни разу никто меня не боялся. Да меня, ради всего святого, колотили взбешённые неудачники, проигравшие орфографический конкурс.

Громила с приплюснутым лицом тяжело сглотнул — словно на миг у него что-то застряло в горле.

— Первый, кого мы знали… такой, как ты. Парень по имени Олли. Мы попытались посадить его и спокойно поговорить — в приятном, уединённом месте.

Тот, что слева и уже сунувший руку под пиджак, пробормотал:

— Двое наших — в кабинке за нами. Пистолеты у них уже в руках, держат под столом.

Правша сказал:

— С Олли мы тихо объяснили наши намерения, разложили по полочкам, почему ему выгоднее сотрудничать…

— …а дальше всё покатилось под откос, — сказал Левша.

Правша продолжил:

— Он сделал нашим ребятам кое-какое очень мерзкое дерьмо.

Их переброска репликами звучала так отрепетированно, словно номер Эбботта и Костелло — только совсем не смешной.

— Я не злой, — жалко сказал я.

— Что мы хотим, — произнёс громила, — так это чтобы ты дал нам надеть на тебя наручники: руки за спину — и чтобы мы вывели тебя к нашему фургону. Нам просто надо поговорить. Надо понять. Мы не хотим причинять тебе боль.

— Но причиним, — сказал Левша, — если ты начнёшь вытворять что-нибудь уникальное. Так что не хитри.

Правша утвердительно хмыкнул. Он говорил так тихо, что я едва расслышал его шёпот.

— Мы прострелим тебе голову. Все четверо. В прошлый раз это хорошо сработало.

Модель GQ с золотистыми глазами прошипел:

— Да-да, прекрасно. Очень хорошо.

Как вы понимаете, к этому моменту я был так напуган, что начал беспокоиться о прочности собственного мочевого пузыря.

— Послушайте, ребята, вы совершаете большую ошибку. Кем бы вы ни считали меня — я не тот.

Наблюдая нашу маленькую драму у стойки, никто не мог наверняка понять, кто эти люди; вполне могли решить, что это мафиозные громилы, которым я задолжал. Позже я узнал, что ISA ненавидят очень многие, так что, возможно, не имело бы значения, услышь кто-нибудь, как Левша называет своё ведомство.

Моё внимание так приковали Траляля и Труляля, что сама закусочная словно растворилась в тумане. Полагаю, они были так же сосредоточены на мне, что не заметили: персонал услышал достаточно, чтобы встревожиться. Команда Хейзел Бин — такие патриоты общепита, которые встанут за своего, — без слов и слаженно организовала спасение на моей стороне.

Достав из фритюрницы корзину хрустящей картошки, Джилл развернулась и швырнула раскалённое содержимое Правше в лицо.

Набрав из крана две кружки разливного пива по шестнадцать унций — якобы чтобы поставить их на стойку для официантки, которая просила, — Фил вместо этого плеснул сначала из одной кружки, потом из другой в золотистые глаза мужчины слева — ровно в тот момент, когда тип справа получил порцию картошки фри, которую не заказывал. Позади меня я услышал, как Пинки Кранкауэр сказала:

— Даже не думайте, — и вывалила поднос, доверху нагруженный грязной посудой, на колени агентам в кабинке.

Если бы неделю назад мы играли в «Что бы ты сделал?» и вы описали мне сценарий в закусочной Бинов, я бы сказал, что, скорее всего, крутанусь на табурете, поскользнусь и навернусь по дороге к входной двери — и меня схватят взбешённые агенты ISA. Но вместо этого я сам себя удивил: смахнул свой обед в сторону и перебрался через стойку, используя её как укрытие. Держась низко и шмыгая вдоль стойки, я проскочил мимо Джилл к кухне; она тем временем подсунула лопатку под недожаренную котлету, сняла её с жаровни — и запустила ею в лицо типу, который как раз вытирал из глаз картошку фри.

На кухне стояли холодильники, духовки и разделочные столы, а ещё там были Пепе Чавес и Тау Хуа.

— Куинн, дружище, — сказал он.

— Что случилось? — сказала она.

— Надо бежать, — сказал я и рванул мимо них.

У задней двери я сорвал с крепления огнетушитель и распахнул дверь, ожидая очереди из автомата.

Парень в переулке был в джинсах и гавайской рубашке, но крупный и настороженный.

— Эй, бой-о, — сказал он.

Нормальный человек не обращается к незнакомцу «бой-о», так что я решил: это ISA, — и без пощады залил его огнетушителем. Пока он шатался, как Фрости-снеговик, тающий под финиксским солнцем, я побежал на запад, таща огнетушитель с собой — на случай, если мне встретится ещё один перегревшийся федеральный служащий.

На северной стороне переулка, позади Dirty Harry Clean Now, фургон химчистки загружали освежённой одеждой — развозить по домам клиентам. Водитель — Хуан Сантос, который часто обедал в закусочной Бинов, — с грохотом захлопнул задние двери и увидел, как я бегу. С проницательностью первоклассного доставщика он мгновенно понял, что я удираю от опасности, и замахал мне, подзывая к пассажирской двери.

— Залезай, уносим ноги.

— Он — закон. У тебя будут неприятности.

— Я ем неприятности на завтрак, — сказал Хуан. — Всё равно он нас не увидит.

Я оглянулся и обнаружил, что бой-о в гавайской рубашке ковыляет прочь от меня — дезориентированный, временно ослепший, весь в сгустках пены: она стекала с него, как будто это адская гончая с бешенством. Ни один из остальных агентов ISA ещё не выбрался из закусочной — возможно, их там по-прежнему сдерживали новые залпы еды.

С неохотой я бросил огнетушитель. Безоружный, я вкарабкался на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и сполз пониже, пока Хуан заводил двигатель. Воздух был острым, с едва уловимым, но всё ещё стойким запахом растворителей, которыми обрабатывали вешалки с одеждой в кузове, и я так сильно чихнул, что хрящик между ноздрями ещё несколько секунд после этого вибрировал.

— Гезундхайт, — сказал Хуан.

— Спасибо.

— De nada.

У западного конца переулка Хуан глянул в боковое зеркало, чтобы оценить картину позади нас.

— Парень в пене только что грохнулся в кучку мусорных баков. — Он свернул направо на улицу. — Можешь уже выпрямиться.

— Думаю, нет. За мной охотится ISA. У них глаза повсюду.

— Тайная полиция?

— Полутайная, — сказал я. — Все знают, что они существуют, но никто не знает, чем они занимаются.

— И за что они за тобой, Куинн?

— Понятия не имею. Они сказали, что я уникальный.

Хуан презрительно фыркнул. Я никогда не встречал другого человека с таким разнообразием фырканий — и каждое читается безошибочно.

— Все уникальные, амиго. Если уникальность — преступление, им пришлось бы арестовать нас всех.

— Может, когда-нибудь так и будет. Сейчас — я.

— Хочешь, я перекину тебя через границу?

— В Мексику? Нет-нет-нет. Тебе же одежду развозить.

— Ну, приеду на день позже. Мистер Дай поймёт. Он хороший человек.

Джи Минь Дай подростком бежал из Вьетнама в семидесятые и, когда ему едва исполнилось двадцать, основал то, что со временем стало весьма успешной службой химчистки.

— Я знаю в Мексике хороших людей — приютят.

— Это мило, Хуан. Но я буду вечно благодарен, если ты просто подбросишь меня к паркингу, где я припрятал машину.

Я назвал адрес, и он сказал:

— Твоя дрянная Toyota, может, и до Скоттсдейла не доползёт.

— Я купил новые шины и этот отличный освежитель воздуха — повесил на зеркало.

— Ненавижу этот хвойный запах. Всегда напоминает таблетки для писсуаров.

— Форма-то у него ёлочка, — сказал я, — а пахнет апельсинами.