— Прелестно, — сказал он и будто благословил нас, сделав в нашу сторону что-то вроде крестного знамения. — А теперь к делу.

Бриджет сказала:

— Нам нужна машина. Мы заплатим гораздо больше, чем она стоит. Вы подождёте две недели, а потом заявите об угоне.

— Полиция за вами? — спросил Эрскин.

— Мы беглецы от коррумпированной, угнетающей системы, — сказала она; мне показалось, что это ровно та нота, которая здесь требовалась. Бог знает, что мог бы ляпнуть я, открой я рот.

— Что вы натворили? — спросил Эрскин.

— Вам лучше не знать, — сказала Бриджет. — Если вы продадите нам машину, вам придётся отогнать наш Explorer подальше отсюда и бросить.

— Вам нужно оружие?

— Нет. У нас есть друг, он ждёт в Explorer с оружием.

— Вам нужны наркотики?

— Спасибо, нет.

— С нами совершенно безопасно иметь дело по поводу чего угодно — чего угодно вообще, — сказал Уоллес Бибс. — Как насчёт документов на новые имена?

— На это нет времени. Нам нужны только колёса.

Уоллес смотрел на дядю с сияющим лицом мальчишки, который надеется, что его сейчас возьмут в приключение; старик же смотрел на нас с аналитической напряжённостью.

После паузы Эрскин сказал:

— Мы считаем, что то малое, что мы любим, определяется тем, что мы ненавидим, и тем, насколько сильно мы это ненавидим. Что вы думаете?

— Ненависть вращает мир, — сказала Бриджет, и было ясно: в Республике Бибса эту мысль приняли с удовольствием.

Мне ещё многому предстояло научиться у этой великолепной женщины в части обмана.

Голос Эрскина был мягок, как у по-настоящему заботливого психолога по утрате; выражение лица — доброе, как у феи-крёстной из диснеевского мультфильма.

— Уоллес и я считаем: если вы хотите построить нечто лучшее, сначала вы должны сжечь всё, что существует.

Моя невеста улыбнулась нежной злобой.

— Только дайте мне спички.

Проводя нас через извращённый эквивалент экзамена по этике, Эрскин сказал:

— История — враг будущего.

Бриджет не просто ответила, а повысила ставку:

— Прошлое — рак, который убивает все мечты о прогрессе.

— Власть — это красота, красота — власть.

Вскинув подбородок и выставив грудь, словно испытывала чрезмерную гордость своей красотой, она сказала:

— Китс был таким идиотом, путая истину с властью.

Мы все молчали, пока Уоллес переводил оскал-улыбку с дяди на Бриджет, с Бриджет на меня, а потом снова на каждого из нас — явно ожидая решения Эрскина.

Без сомнений: мы уже пересекли границу эксцентричности и оказались в безумном королевстве Красной Королевы.

Когда Эрскин наконец заговорил, он сказал:

— Время от времени мы помогали и другим, вроде вас, которым нужна была машина, чтобы безопасно добраться до Мексики или Канады: без истории, с тем, что выглядит настоящей регистрацией дорожного департамента. Я могу предложить вам шестнадцатилетний Mercury Mountaineer без GPS, с легальными номерами. Если вы пришлёте мне на электронную почту фотографии — ваши и вашего товарища в Explorer, — через три дня я отправлю идеально поддельные паспорта в любую указанную вами почтовую точку.

— Не нужно, — сказал я. — Мы не будем покидать страну. — И тут я понял, что слишком уж самонадеянно решаю за нас обоих, и повернулся к Бриджет. — Мы ведь не будем покидать страну, правда?

— Не будем, — согласилась Бриджет.

Эрскин сказал:

— В Mountaineer есть тайник для перевозки оружия и боеприпасов. Если вы хотите запасной арсенал, я могу сделать вам пакетное предложение — Mountaineer и оружие.

— У нас много отличного оружия, — заверил нас Уоллес.

Бриджет сложила руки, как при молитве, и кивнула Эрскину.

— Спасибо вам огромное, padrino. Но нам достаточно Mountaineer.

— Хорошо. Тридцать пять тысяч.

— Продано, — быстро сказал я.

— Сорок тысяч, — сказал он.

— Подождите-ка. Мы же договорились на тридцати пяти.

Эрскин грустно улыбнулся мне, а затем — с весёлым удовольствием — Бриджет.

— Миссис Торгенвальд, настоятельно рекомендую вам не позволять вашему мужу играть в покер.

— Сорок тысяч, — согласилась Бриджет. — Дай ему двадцать, дорогой, а я дам остальные двадцать.

— Пожалуйста, расплатитесь с Уоллесом, — сказал Эрскин. — Моему племяннику так нравится пересчитывать деньги.

Мы с Бриджет встали и вместе передали Уоллесу Бибсу восемь скрученных рулонов стодолларовых купюр.

Оставаясь в кресле, Эрскин провёл рукой по своим волосам цвета соли с перцем — и в этот миг на секунду рука перестала быть рукой и стала совершенно чужеродным отростком из шести щупалец, каждое — со злым, до жути острым когтем на конце.

Когда мы поднялись с кресел в библиотеке, под нами не взорвались заложенные заряды. И не пронзили нас — от ягодиц до мозговой коробки — с десяток четырёхдюймовых шипов с отравленными наконечниками, выстреленных из устройства на сжатом воздухе. И не распахнулись люки в полу, чтобы сбросить кресла вместе с нами в яму, кишащую голодными крокодилами.

Я не знал, видела ли Бриджет то, что видел я: как рука Эрскина на миг раскрылась не пальцами, а сплетением щупалец, и выдвижные когти показались так, словно ему хотелось бы выпотрошить нас. Я был готов бросить на неё выразительный взгляд — такой, чтобы она мгновенно поняла: Эрскин — Нихилим, Крикун, червеголовый монстр, я не шучу, я правда это имею в виду. К величайшему моему раздражению, моя будущая невеста не посмотрела на меня, когда мы вчетвером выходили из библиотеки: ни тогда, когда я многозначительно прочистил горло, ни когда прочистил его снова — уже гораздо основательнее, — ни даже когда притворился, будто споткнулся на пороге между библиотекой и нижним коридором.

Ранее, днём, когда мы приехали в Пептоу, Бриджет тревожилась: её способность видеть насквозь маскарады Крикунов ненадёжна. Она сказала: У меня тревожное чувство: некоторые из них защищены лучше, замаскированы лучше, и я их не замечаю.

Теперь, когда мы направились к единственному другому строению в Республике Бибса, она шла рядом с Эрскином, рядом со мной — на веранду и вниз по ступенькам, — и они негромко переговаривались так, что я, шагая в обществе словоохотливого Уоллеса, почти ничего не мог расслышать. Не раз она клала ладонь Нихилиму на плечо — будто успела проникнуться к нему некоторой симпатией.

Каблуки его туфель-сэддл застучали по ступенькам, и он протянул мне маленький баллончик под давлением с распылителем.

— Это поможет твоему горлу. Так делает пустынный воздух. Тут цинк плюс смягчающие вещества — отлично снимают воспаление.

Я заверил его, что со мной всё в порядке, но он не принял баллончик обратно, когда я попытался вернуть.

— Тебе кажется, что прошло, а потом возвращается. Это пустынный воздух. Я эту штуку ящиками покупаю.

Ночь у земли была спокойной, но высотный ветер полностью сорвал с неба маску облаков. Луна освещала ночь — и лунные тени тоже.

Пока мы с Уоллесом шли вслед за Эрскином и Бриджет к большому одноэтажному складскому зданию, Уоллес сказал:

— Я покупаю книги, которые не умею читать, по нескольким причинам. Во-первых, каждый экземпляр, который я добавляю в коллекцию, — это экземпляр, который больше никто не прочитает. Чем меньше людей читает книги, тем лучше миру.

— Понимаю вашу мысль, — сказал я.

— Во-вторых, мне нравится уютный вид библиотеки, но я ни за что не хочу рисковать и загрязнить разум мыслями писателей, которые со мной не согласны. Никогда заранее не знаешь, какая неправильная мысль может попасться в книге.

— Каждая книга, — сказал я, — потенциальная гремучая змея у тебя в руках.

— Отличная аналогия! — воскликнул он и хлопнул меня по спине.

Эрскин был Нихилимом, чьё настоящее имя, возможно, звучало примерно как Ктулху или Йог-Сотот, но я полагал: Уоллес — не более чем то, чем кажется. Невежественный, мизантропичный, беспомощный в вопросах гардероба психопат, которого Нихилим мог использовать, чтобы ускорять разрушение цивилизации; полезный идиот. Каким-то образом он попал под коварное влияние чудовища и позволил убедить себя, что состоит с ним в родстве. Теперь он играл роль Николая II при своём так называемом дяде-Распутине — только на менее элегантной сцене, чем дворец в Санкт-Петербурге.