— А ещё, — сказал Бибс, — у меня есть книги, чтобы, когда наступит День Крови и Перемен, я мог отпраздновать, сжигая их.

— Вот это будет денёк, — сказал я. — Война всех против всех.

— Жду не дождусь, — согласился Бибс.

— Ну, — сказал я, — боюсь, ещё придётся подождать. Слишком много людей пока не понимают, что Утопия может вырасти только из океана крови.

— Увы, правда, — печально сказал он. — Столько людей просто не догоняют. Ты говоришь правду, Билл Торгенвальд. Ты мудрый молодой человек.

Он говорил о той мудрости, которая выражается штампами, и я подал ему один.

— Чтобы сделать омлет, нужно разбить несколько яиц.

— Мы должны разбить миллионы! — с жаром согласился он. — Миллионы и миллионы!

Складское здание имело стальной каркас и гофрированные стены. Эрскин велел нам ждать снаружи вместе с его «племянником», а сам пошёл внутрь за нашей покупкой. Он вошёл через дверцу в человеческий рост рядом с большими гаражными воротами.

Вместо того чтобы повернуться ко мне, Бриджет высоко подняла руки и покрутила головой, словно разминая шею.

Когда я снова прочистил горло, она не отреагировала, зато Уоллес Бибс сказал:

— Спрей мигом это исправит. Просто три пшика в заднюю стенку горла. Дай баллончик, Билл, я тебе сам сделаю. Чего ты теряешь? Иисусе, не говори, что ты фанатик натуральных средств и думаешь, что зелёным чаем можно вылечить всё на свете. Давай баллончик.

Даже если Бибс и не монстр, а всего лишь кровожадный психопат, я не хотел, чтобы он меня лечил. Называйте меня брезгливым. Чтобы его раздражение не переросло в подозрение, я раскрыл рот и направил три пшика себе в горло. Эта дрянь была мерзкой на вкус — как вода после купания Сатаны. На втором пшике меня передёрнуло, на третьем — снова, и тут мне пришла в голову мысль: может, ещё пару раз изобразить позывы, чтобы привлечь внимание Бриджет.

Но в этот момент сегментные ворота заскрежетали и поползли вверх по направляющим, и Бриджет перестала разминать шею — уставилась на то, как сейчас появится Mercury Mountaineer.

В ответ на моё старательное давящееся кряхтенье Уоллес Бибс, похоже, собрался делать мне приём Геймлиха, и я прекратил.

— Слушай, мужик, извини, просто эта штука на вкус мерзкая, как… — На случай, если он поклонник Сатаны, я отредактировал сравнение, чтобы не обидеть. — Как моча опоссума. Не то чтобы я знал, какова на вкус моча опоссума. Я просто предполагаю, что она мерзкая.

Озадаченный моей реакцией, Бибс сказал:

— А мне всегда казалось, что спрей — ну, слегка кисленькая клубника, но с мятой, — и дальше разговор спасло прибытие Mercury Mountaineer.

Мы договорились, что ключ оставим в замке зажигания Explorer. Позже Уоллес и Эрскин бросят машину где-нибудь в округе, подальше от своей автономной зоны.

Бриджет вывела нас из Республики Бибса; я сидел рядом на пассажирском и сказал:

— Ты поняла, ты видела: Эрскин — Нихилим.

— Он хорошо держит маску, — сказала она. — Я не увидела его насквозь, пока он не начал нести этот бред — про то, что то, что мы любим, определяется тем, что мы ненавидим, и тем, насколько сильно мы ненавидим.

— А… — сказал я, несколько сдувшись. — Я понял, кто он, только когда мы закрыли сделку и отдали деньги Уоллесу. И то — я всего на секунду увидел… ну… его руку-щупальце. Я не знал, увидела ли ты правду о нём. Я пытался привлечь твоё внимание и предупредить.

— Да, милый, — сказала она. — Я догадалась, что ты не просто изображаешь человека, который подавился рыбьей костью.

— Ты всё время трогала Эрскина. Как ты могла знать, кто он такой, и всё равно его трогать?

— Сначала я хотела отвлечь его от твоего многозначительного покашливания. Но каждое прикосновение приносило мне видение.

— Предчувствие?

— Нет. Маленькие видения. Короткие, но пугающе яркие.

— О чём?

— Скажу, когда мы загрузим эту малышку.

На асфальтовой полосе она свернула вправо и проехала мимо Explorer, где за рулём ждал Спарки Рэйнкинг.

У заднего окна, под присмотром Пантеи, Уинстон наблюдал за нами. Вид у него был такой, будто он удивлён, что мы выжили. На мгновение наши взгляды сцепились, и я увидел себя его глазами — увидел Mercury Mountaineer, своё лицо, бледное в свете приборной панели, — и почувствовал то, что чувствовал он: мощный восторг и любовь невинного собачьего сердца. Связь длилась секунды две, но её удар оставил меня без дыхания почти на полминуты.

Бриджет съехала на обочину, остановилась и сдала назад так, чтобы задние двери машин совпали.

Когда я снова смог дышать, я сказал:

— Сейчас что-то произошло. У меня развивается твоя звериная психо-телепатия-и-что-там-ещё. Я видел себя глазами Уинстона. Я чувствовал то, что чувствовал он.

— Я никогда не видела глазами животного, — сказала она. — Ты опережаешь меня в этой части, Куинн.

— Что дальше? — спросил я.

— Вот именно. Что дальше?

В свете луны, клонящейся к западу, мы вчетвером быстро перегрузили багаж из Ford в Mercury.

Если в детстве я и воображал, что стану сверхъестественно одарённым стражем чего-то там, я никогда бы не подумал, что мои силы окажутся такими жалкими, как выяснилось, и что значительную часть времени я буду торговаться из-за подержанных машин. Если идея была в том, чтобы держать меня в смирении и не дать мне зазнаться, как Ришон из первой вселенной, — она работала.

Когда мы уже сидели в наших новых колёсах — Бриджет снова за рулём, Спарки сзади вместе с Пантеей и псом, — я сказал:

— Мы собираемся устроить им ловушку? Мы собираемся убрать Нихилима, Эрскина? А Уоллес? Он не Нихилим. Он придурок, жалкий дуралей, но он ещё и плохой парень.

— Мы не будем убирать ни того, ни другого, — сказала Бриджет. — Они будут слишком настороже. К тому же мы не можем истребить всех Нихилимов в мире. Мы — лишь одна из многих команд. Правда же, Пантея?

— Насколько я понимаю, да, — сказала Пантея Чинг.

— И потом, — сказала Бриджет, — когда я прикасалась к Эрскину, я увидела, куда нам нужно, и нам нужно туда скоро. Скоро всё станет диким и отчаянным.

Прежде чем я успел спросить, куда именно, Спарки сказал:

— Что, чёрт возьми, произошло в этой дурацкой долбаной автономной зоне?

Пока мы объясняли, мы проехали несколько миль по двухполосному асфальту, затем свернули на гравийку — и только тогда я наконец спросил Бриджет, куда мы направляемся и что именно она видела в серии быстрых видений, вызванных прикосновениями к Нихилиму.

— Сегодня ночью мы заляжем на дно. А завтра… — Она замолчала, и по её профилю я впервые увидел страх — чистый, без примеси. Счастливый воин, который умел находить хотя бы ниточку юмора в каждой опасности, в каждом ужасе, не мог найти ничего, что заставило бы её улыбнуться тому, что ждало нас завтра, и, похоже, не могла даже заставить себя произнести вслух, куда мы направляемся.

С заднего сиденья Пантея Чинг сказала:

— Это странное место примерно в шести милях от городка Ахо.

Бриджет посмотрела в зеркало заднего вида.

— Ты тоже это видела?

— В тот момент, когда ты коснулась Нихилима, — сказала Пантея, — я получила видение места, где мы должны быть завтра. Он называет его «Оазис». Он говорит, что тёмные воды там святы, что они даруют вечную жизнь.

— Он — кто? — спросил я.

— Он скрывает своё настоящее имя и зовёт себя «Свет». Свою стаю последователей он называет «дети души». Но ни стаей, ни детьми они ему не являются ни в каком смысле. Некоторые поддались его пропаганде, промылись до состояния притворного счастья. Другие живут в жалкой, унизительной тоске. В сущности, они его рабы. Этот Эрскин и Уоллес, с которыми вы познакомились, регулярно снабжают его наркотиками — рекреационными, но ещё и фармакологией, которой он управляет детьми души.

Спарки сказал:

— Любому парню, который зовёт себя «Свет», кто-нибудь должен выключить рубильник.

— И Оазис — не убежище и не гавань, — сказала Пантея. — Каждый день там — ночь. Его тьма — это уменьшение обычной тьмы, горький чёрный сироп безнадёжности. Из всего, ради чего стоит умереть, ничто не стоит смерти больше, чем смерть, которая положит конец Свету и его Оазису. Но…