Как и с муравьями, сестра Тереза не говорила мне, какой урок я должен извлечь.

— Ты должен сам увидеть истину, поверить в неё, принять её — иначе это будет всего лишь то, что тебе сказали, и чему ты не доверяешь настолько, чтобы считать правдой. Дальше мы будем изучать рыбу.

Я не возвращался в Пептоу с тех пор, как меня, в первую неделю моей жизни, отправили в Финикс, потому что был слишком занят — сначала тем, что рос сиротой, а потом тем, что зарабатывал на жизнь в беспощадном мире региональных журналов. Однако за несколько месяцев до знакомства с Рэйнкингами я изучал Пептоу, ни разу туда не съездив: собрал досье, чтобы однажды обосновать поездку на пару дней за счёт журнала Arizona! Я надеялся написать историю о том, как меня бросили на третий день жизни, и, возможно, узнать хоть что-нибудь — пусть самую малость — о своём происхождении.

Из Тусона путь в Пептоу лежал по I-10 на восток, затем по двухполосному федеральному шоссе, затем по ещё одному двухполосному шоссе — через равнины сагуаро, через высохшие и растрескавшиеся в это время года солончаки, между горами, суровыми, как грубо выкованное железо; через земли, где проливалась кровь в племенных войнах, о которых история почти не потрудилась упомянуть; где по меньшей мере тысячу лет держали рабов и они страдали, а их мрачное испытание и сама их жизнь теперь давно забыты или, по крайней мере, оставлены без комментариев — в интересах того, чтобы говорить о более недавних безобразиях. Единственный путь в Пептоу пролегал через человеческую историю во всём её стремлении и интриганстве, милосердии и подлости, благородстве и неблагородстве, отчаянии и надежде.

Городок и не был городом — официально. Это одно из тех странных поселений, что образуются, как ржавчина на железе: не столько по чьему-то замыслу, сколько по какому-то природному процессу, на изучение которого правительство пока ещё не выделило гранты. Те, кто делал такие места своим домом, чаще всего считали многолюдные города противоестественными, а любое большое государство — орyэлловским; но при этом их так же отталкивала теснота маленьких городков и чинушная натура сельских советов. Жители Пептоу и ему подобных хотели иметь соседей — но на почтительном расстоянии, а это означало дешёвую землю. Они хотели ощущения общины, но главным образом хотели жить так, чтобы их как можно меньше доставали, — вне лёгкой досягаемости полиции мысли и узаконенных мошенников всех мастей.

Чтобы упростить себе жизнь, им нужен был универсальный магазин — единственная точка, где можно купить всё: от бензина до продуктов и простейшего инструмента. В Пептоу таким местом была «Станция Чинга» — одноэтажное строение буквой П на перекрёстке двухполосного федерального шоссе и неасфальтированной гравийной дороги; с маленькими окнами и толстыми стенами из шлакоблока, чтобы держать летнюю жару снаружи; без озеленения, если не считать кактусов; с ветряком, качающим воду. «Станция Чинга» обслуживала не только Пептоу, но и другие похожие поселения поблизости.

Мы прибыли в 11:05 и некоторое время ездили наугад, пока Спарки ждал, что мы с Бриджет применим психический магнетизм и отыщем одного из трёх мужчин, которые давным-давно спасли меня: не дали покусать гремучим змеям, не позволили раздавить огромному грузовику и не дали койоту меня сожрать. Это были Хаким Каспар, Бейли Белшаззер и Цезарь Мелхизадек. Однако этот дар не был нашей игрушкой — не включался по желанию. Возможно, загадочный благодетель, избравший нас для службы этому делу, считал, что элемент ненадёжности необходим: чтобы умерять любую склонность упиваться силой и становиться столь же высокомерными, как фашистские супергерои, которыми давно населены голливудские блокбастеры. К 11:15, когда мы не почувствовали никакого внутреннего толчка — кроме разве что медленно нарастающей нужды в общественном туалете, — мы вернулись к «Станции Чинга», мимо которой уже трижды проезжали в тщетных поисках.

— Время от времени, — призналась Бриджет, — мне кажется, что и моя способность видеть сквозь маскарады Крикунов тоже не на сто процентов надёжна. Меня тревожит чувство, что некоторые из них защищены лучше, замаскированы лучше — и я их не замечаю.

— Полезно знать, — сказал я. — Меня беспокоило, что я и вполовину не так параноидален, как должен быть, но ты только что решила эту проблему.

Среди множества товаров и услуг, обещанных на роскошной вывеске на крыше «Станции Чинга», значилось и одно особо обнадёживающее: ЧИСТЫЕ ТУАЛЕТЫ.

У входа стояла только одна машина, кроме нашей: выцветший синий пикап с винтовкой на стойке и наклейкой на бампере: Я СТРЕЛЯЮ ПО ТЕМ, КТО ВИСИТ НА ХВОСТЕ. Станция работала восемнадцать часов в сутки, а здешний образ жизни в этой жаркой местности был нетороплив; такого понятия, как «час пик» с очередями куда бы то ни было, не существовало.

Пока Спарки разминал ноги, а Бриджет налила в миску бутилированной воды для Уинстона, я зашёл внутрь — попросить ключи от туалетов и выяснить, как добыть бензин из этих древних колонок.

Мужчина пятидесяти семи лет, ростом метр семьдесят пять, с каштановыми волосами и карими глазами, родившийся на Рождество, пополнял поредевшую стойку шоколадных батончиков возле первой из двух касс. Лицо у него было из тех дружелюбных, где одновременно — и острое чувство юмора, и ирония; лицо, которое стало бы сокровищем для любого стендап-комика, если бы тому такое досталось. Я узнал его по фотографии в официальных файлах штата — списках торговцев, получивших лицензии на продажу алкоголя, — которые я перелопатил в ходе своих, упомянутых выше, изысканий.

— Джон Кеннеди Чинг, — сказал я. Хотя я вовсе не собирался произносить его имя вслух, увидеть его живьём — после того, как я узнал о нём и его семье, — для меня, по крайней мере, было чем-то вроде встречи со знаменитостью.

Держа в каждой руке по батончику PayDay, он улыбнулся.

— Случалось, что я отзывался на это имя. А вы?

— Я? О, я никто. Барт. Барт Симпсон.

Он приподнял одну бровь.

— Ваше имя, должно быть, даже труднее носить, чем моё — Джон Кеннеди.

Не знаю, почему я выбрал именно это имя и почему удивился, что он смотрел по телевизору «Симпсонов». Я ещё не достиг того уровня лжи, который необходим для моей новой шпионской жизни.

Теперь мне пришлось объяснять, как это я — незнакомец — знаю его имя и узнал его с первого взгляда.

— Мы с друзьями присматриваем недвижимость в Уинкелвилле.

Он кивнул.

— Очень конкурентный рынок. Все в мире хотят жить в Уинкелвилле.

— В общем, — сказал я, загоняя себя ещё глубже, — раз уж у них там нет ничего похожего на это место, ну… такого универсального магазина… я и задумался, где они, понимаете, закупаются. Все так хорошо отзывались о «Станции Чинга», о Джоне Кеннеди Чинге и вообще обо всей семье Чингов — от ваших дедушки с бабушкой до ваших детей.

Он ответил ровным, бесстрастным голосом и с тем же бесстрастным выражением:

— В Уинкелвилле умеют льстить.

Трудность всей этой беседы была в том, что благодаря моим исследованиям я знал историю его семьи и восхищался тем, чего они добились. Его дедушка с бабушкой и двое сыновей — одному пять, другому семь (этот семилетний был отцом Джона) — бежали из Китая в 1948 году, когда коммунисты открыли лагеря перевоспитания и начались массовые убийства. Они добрались до Тайваня, который тогда называли Формозой, и вскоре эмигрировали в Соединённые Штаты. Некоторое время они жили в Сан-Франциско, среди процветающей китайско-американской общины. Но, сбежав из большого города, осаждённого жестокой идеологией, они больше не чувствовали себя в безопасности в мегаполисе — даже в Америке. Я не знал и не мог даже представить, как дедушка с бабушкой Джона нашли Пептоу и как сумели вообразить, что здесь можно построить «Станцию Чинга» и превратить её в торговый центр всего округа. Семь десятилетий — четыре поколения Чингов — обслуживали людей из Пептоу, Уинкелвилла (население 802), Саннислопа (население 746), Салфер-Флэтса (население 635) и нескольких ещё меньших, выжженных солнцем поселений. Трудолюбивые Чинги занимали пять домов в окрестностях перекрёстка, где стояло их предприятие, и над каждым из этих домов на флагштоке развевался звёздно-полосатый флаг.