Она коснулась лица спящего, закрыла глаза и долго стояла, слегка покачиваясь, словно могла перелистать страницы его памяти и прочитать их.

— Попробуешь сам срезать ошейник — тебя жестоко накажут. Сумеешь снять — тебя поймают прежде, чем ты успеешь сбежать, — и накажут почти до полного уничтожения.

Источник мерзкого, едкого запаха, который я сначала принял за запах смерти, теперь был понятен: вонь мочи и кала. Четверо или пятеро из спящих, не в силах подняться в туалет во время долгого дневного сна, обделались и теперь лежали в собственных нечистотах — и будут лежать так, пока их не разбудят и не прикажут самим за собой убрать.

Жестокость их рабства, регулярные унижения, которые им приходилось терпеть, вызвали у меня горячие слёзы — как ничто не вызывало с того обеда в кабинете сестры Терезы, когда мы ели выпечку из «Беллини», больше семи лет назад.

Если долг потребует убить Эммериха и тех, кто станет его защищать, — вот доказательство того, что такое убийство будет оправдано.

Оглядывая спящих работников, Бриджет сказала:

— Их каждый день долгие часы держат под седативами, они рабы, они постоянно под угрозой; стресс жизни в этом аду — они быстро изнашиваются, и умственно, и физически. Привычная анестезия опасна. Их наверняка постоянно приходится заменять.

Пантея сказала:

— Зарабатывая свои десятки миллиардов, Боди Эммерих обзавёлся друзьями и среди высших чиновников правительств по всему миру — часто таких же мизантропов и таких же презрирателей демократии, как он.

Ей не нужно было говорить больше. Мы и так могли всё сложить. В любой диктатуре, где граждан считают не более чем государственным скотом, найдутся руководители, которые с радостью набьют карманы миллионами от своего друга Боди — в обмен на то, что обеспечат его нужными ему ремесленниками и техниками. Привезти их в страну дипломатическими рейсами, где их имён нет в манифесте. Доставить в Оазис в машинах с дипломатическими номерами. Этим бедолагам не говорят, на какую судьбу их обрекают. Да и какая разница? Кто они такие, в конце концов, если не зверьё из общей массы, беспомощные плебеи, буржуазные мечтатели о подъёме, наивно верящие в банальности идеологии, которая делает вид, будто ценит их? Те, кто стоит выше них в политической пищевой цепи — будь то фашисты, коммунисты или верховные жрецы теократии, — обманывают их и используют без малейших угрызений совести, не испытывая большей неловкости, чем если бы они обманом выманили у курицы яйца или использовали молоток, чтобы забить гвоздь. Для тех, у кого нет совести, раскаяния не существует.

Я хотел освободить двенадцать спящих, но у нас не было ни времени, ни понимания, как безопасно снять с них ошейники, ни способа вывести их отсюда, не подняв тревогу. Оставался другой вариант: спасти их, убив тех, кто использовал их и ломал. Убийство — акт тяжкого беззакония: отнять жизнь у невиновного или у того, чьи преступления не заслуживают уничтожения. Лишение жизни — праведное отнятие жизни: как солдат, действующий по законам войны; как полицейский, который стреляет в мужа-тирана, порезавшего жену и тем же лезвием угрожавшего ребёнку, которого они зачали; как домовладелец, который расстреливает вооружённого взломщика прежде, чем тот расстреляет его. После того, что я здесь увидел, я был готов стать стражем. У меня всё ещё не было перевода для aluf shel halakha или Legis naturalis propugnator, но в сердце моём понятие уже сложилось — и границы моего мандата стали ясны.

Без нужды что-либо обсуждать Бриджет, Спарки, Пантея и я — и Уинстон — пришли к одному и тому же убеждению и к одинаковой, острой жажде действовать. Нам не нужно было быть ясновидящими, чтобы знать: в этом оазисе нарциссизма и разврата, где ненавидели все добродетели, мы найдём ужасы хуже, чем эти спящие.

По всей комнате автоматически щёлкнули клапаны кислородных баллонов. Щёлк… щёлк… щёлк… Один из спящих застонал. Примерно через полчаса они проснутся, примут душ, оденутся и начнут рабочий день.

Лестница на следующий, нижний уровень ждала нас.

Когда день медленно клонился к закату, приближалась ночь, и с каждой минутой тот, кто называл себя Светом, был всё ближе к пробуждению; следом за ним должны были проснуться его дети души — во всей своей ужасной пустоте, — а потом они отключили бы работников от баллонов с их пугающими снами и стали бы насмехаться над ними, лежащими в запачканной ночной одежде. Когда над пустыней опустилась темнота, жизнь вернулась бы в этот подземный мир. Не жизнь в привычном нам смысле, а жизнь улья, устроенного ради нравственного распада и не замечающего противоречия.

Третий этаж, второй подземный уровень, оказался самым просторным из всех. Как спицы у колеса, от большого центрального узла отходили пять коридоров, и по их виду — дверь за равномерно отстоящей дверью, как в отеле — это были спальни, где последователи Света проводили дни во сне или в иных занятиях, ожидая, когда их обожаемый проводник жизни назовёт ночь новым днём.

В центре этого уровня находились три большие комнаты, одна плавно переходила в другую; каждая — шедевр ар-деко, роскошно обставленный, мягко освещённый. Можно было даже сказать, что свет здесь был романтичным: он хитро наслаивался и направлялся так, чтобы баклажановые тени и маслянистое сияние перетекали друг в друга, будто дорогие ткани, и открывали загадочную глубину в экзотических породах дерева, отполированных до пианинного блеска. Картины — несомненно, написанные на заказ именно для этих комнат — без исключения были чувственными: то стилизованные цветы, то спелые плоды, то обнажённые человеческие тела; ничего откровенно порнографического, но замысел был — тонко — дразнить либидо, и одновременно создавать столь высококлассную среду, что даже самая звериная плотская страсть, если ей здесь предаться, казалась бы изысканной. Мебель — сущая квинтэссенция тридцатых и сороковых — по своей расстановке и назначению напомнила мне рисунки, датируемые Древним Римом: изображения огромных залов, где устраивали вакханалии, праздники вина и плоти.

Осматривая эти пространства вместе с моими спутниками, я вспоминал капитана Немо — гениального антагониста «Двадцать тысяч лье под водой», — который бороздил океаны в своей невероятно большой, невероятно викторианской электрической подлодке «Наутилус» — с библиотекой на тысячу книг, музеем сказочных художественных сокровищ и салоном с диванами и органом. Жюль Верн писал о капитане Немо, что он «сатанинский судия, подлинный архангел ненависти». Слова мегаломаньяк не существовало в 1870-м, когда роман вышел; оно войдёт в употребление лишь два десятилетия спустя. Если Немо и Эммериха роднила безрассудная страсть к нелепо грандиозным сооружениям, мотивы у них были разными. Немо свели с ума утраты и горе, чувство бессилия, которое метастазировало в жажду мести и массового убийства. Боди Эммерих ничего не терял, ни по кому не скорбел и обладал огромной властью уже с середины своих двадцатых. Однако с Немо его роднила способность ненавидеть и отсутствие уважения к чужим жизням; и как нарциссизм Немо приговорил его команду утонуть вместе с ним в морской глубине, так Эммерих увёл своих последователей в такую глубину изоляции, что многие из тех, кто уцелел, возможно, уже никогда не смогут принадлежать миру.

Когда мы вошли в третью из трёх комнат, нас встретил первый сознательный обитатель Оазиса, которого мы увидели. И встреча развивалась совсем не так, как я мог бы представить.

Ему было на вид лет тридцать с небольшим; загорелый, подтянутый, волосы коротко острижены по бокам и длиннее сверху; улыбка щедрая, зубы белые и ровные, как надгробные плиты на военном кладбище. Глаза — сине-зелёные, как тропическая вода, но холодные, как арктическое течение. На нём были белые кеды, но без носков, просторные бледно-голубые льняные брюки с кулиской, мятые, и белая футболка, обтягивавшая бицепсы, выстраданные тяжёлыми весами.