— О-о-о-о-о, дерьмо!

Передние колёса Explorer коснулись берега на миг раньше, чем задняя часть внедорожника плюхнулась вниз с толчком. Руль вырвало у неё из рук, но мгновение спустя она снова перехватила управление. Нас мотнуло, и мы понеслись дальше, не став ни на йоту зрячее, чем прежде; с заднего сиденья донеслись два голоса — оба с облегчением и недоверием, один с грубым словцом, другой — с поминанием Бога, — и Уинстон гавкнул всего один раз.

Отступив, чтобы дать водителю обречённого транспорта помучить нас, оставшийся преследователь из ISA успел бы затормозить, прежде чем рухнуть вслед за своим напарником.

Бешеные потоки надёжно отделяли его от нас. Однако, в отличие от обычной реки, рождающейся в горах и стекающей к морю или озеру, эта не тянулась на сотни миль. Через милю-другую — максимум через пять-шесть — она обрывалась: арройо заканчивалось у обнажённого разлома в подстилающих пластах камня. Воронка воды закручивалась и уходила в недра пустыни, возможно, ещё какое-то время продолжаясь подземной рекой, но в конце концов иссякая в подземном водохранилище — глубокой воде для тех, кто решит бурить.

Уже сейчас водитель оставшегося транспорта наверняка нёсся вдоль русла на юг, выискивая его конец, чтобы объехать место, где оно обрывается, и повернуть на север — на охоту за нами. Кроме того, глупо было бы полагать, что погоня состояла всего из двух машин. Учитывая, что бюджет ISA, хотя и строго секретный, по слухам доходил до двухсот миллиардов в год, они могли позволить себе выделить на нас с десяток транспортов или, если бы им вздумалось, целый парк новёхоньких пустынных седанов Rolls-Royce — по крайней мере до тех пор, пока галопирующая инфляция не довела бы дело до того, что двухсот миллиардов хватало бы ровно на «Хэппи Мил» в McDonald’s.

Ещё надо было помнить про дрон-призрак. Если он, как думала Пантея, был инструментом нападения — просто оружием, а не ещё и поисковой системой, — то наземным наблюдателям пришлось бы выдать координаты цели, прежде чем дрон смог бы ударить. Фокус, значит, заключался в том, чтобы выбраться из этих мест как можно дальше — и так, чтобы нас не увидели.

Ночь длинная, пустыня огромная, буря скрывает всё, а мы в машине, которую нельзя отследить по GPS. Однако водитель оставшегося транспорта наверняка уже связался по радио с теми, кто держал заслоны на межштатной магистрали, и дал описание Explorer и номерной знак, принадлежавший Porsche в Финиксе. ISA, скорее всего, уже разослало ориентировку всем постам: ни слова о нашей чокнутой ДНК — зато мы названы подозреваемыми в убийстве двух агентов на ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». После этого, если бы мы осмелились вернуться на межштатную трассу или вообще на любую крупную дорогу, где можно наткнуться на федеральных, штатных или местных правоохранителей, нас рано или поздно либо задержали бы, либо мгновенно ликвидировали.

Если нас возьмут, у нас не будет возможности ссылаться на самооборону в истории с ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». Нам даже не предъявят обвинения. Возможно, мы проведём остаток жизни под заботливой опекой ISA — в каком-нибудь исследовательском центре, где учёные десятка дисциплин полвека будут пытаться прийти к консенсусу, из какой галактики мы прибыли. Если мы откажемся от долга и нарушим тайну, очевидно требуемую от нашей породы, если расскажем им о первой вселенной, о Нихилим среди них и о aluf shel halakha — чем бы это ни было, — они сочтут всё сказанное дезинформацией. Нас накроют целой фармакопеей препаратов — а потом, возможно, и пытками, — пытаясь выжать из нас правду, пока наш мозг не станет столь же неспособен к мышлению, как миски с тапиокой.

В ближайшее время мы были ограничены бездорожьем — такими местами, как Уинкелвилл, Салфер-Флэтс, «Гнездо Стервятника», и всем, что между ними, — пока не раздобудем новый комплект колёс. Мы заплатили Бутчу Хаммеру семьдесят пять тысяч долларов за анонимный, неотслеживаемый Explorer. Теперь он стоил для нас примерно восемьдесят семь долларов, обесценившись почти вдвое быстрее, чем новый Mercedes-Benz в первые двадцать четыре часа после покупки.

Бриджет остановила Explorer. Она сделала несколько глубоких, успокаивающих вдохов и вытерла с лица невероятно привлекательный пот.

— Пантея, что ты видишь?

С заднего сиденья мисс Чинг сказала:

— Я увидела, как вся моя жизнь промелькнула перед глазами.

Бриджет сказала:

— Следовало спросить: что ты предвидишь?

— Ничего на данный момент. Подозреваю, что если и когда я действительно предвижу что-то грядущее, ничего хорошего там не будет, — ответила Пантея.

Я мог бы сказать Бриджет то же самое, хотя никакого дара провидца у меня не было.

Спарки сказал:

— Да ладно, что там было — пустяки. Мы не в передряге. Я бывал в ситуациях похуже: сотню раз должен был лишиться руки или глаза, а всё ещё при мне — все детали. Пока мы не залиты кровью и не пытаемся запихнуть кишки обратно в тело через распоротый живот — всё будет нормально.

— Очень вдохновляюще, — сказал я.

Спарки сказал:

— Потому что это правда. Неприкрашенная правда всегда вдохновляет. Бриджет, сладенькая, лучше направь мысли на то, как раздобыть новую машину, и пусть психический магнетизм приведёт нас к ней.

— Я уже этим занимаюсь, дедушка, — заверила она, и Explorer снова покатился вперёд — в слепую тьму и дождь; она всё ещё не решалась включить фары.

Пантея сказала:

— Интересно, есть ли у них другие дроны — маленькие, которые могли бы вести разведку в такую непогоду?

Спарки ответил с уверенностью, на которую я надеялся как на уверенность, подпитанную глубоким знанием технологии:

— Пока нет. Ещё несколько лет — и будут, но не сейчас. А вот если дождь прекратится — что скоро и случится, — тогда да, это станет ещё одной проблемой.

Бриджет вела, и стрелка спидометра дрожала: то чуть ниже пяти, то чуть выше. Даже это возвращение к более умеренной скорости казалось самоубийством — учитывая, как внезапно мы могли оказаться у края глубокого арройо с крутыми стенами, с яростной рекой или без неё.

Мой ум формировали, среди прочего, рассудительные, хладнокровные монахини — такие, которые не смогли бы впасть в истерику, даже если бы Годзилла вдруг прорвал асфальт на улице перед приютом и сожрал автобус с пассажирами. К несчастью, мой ум формировала ещё и апокалиптическая, одержимая смертью культура последних десятилетий. В восьмидесятых, как нас уверяли, должны были умереть десятки миллионов — от ледникового периода, предсказанного ещё в 1969-м; вскоре после этого нас якобы ждала кислотная дождяная ванна, потом — радиация, которая зажарит мир, когда исчезнет озоновый слой. Разве не погибли, по слухам, ещё сотни миллионов на рубеже тысячелетия — Y2K, — когда каждый чёртов компьютер сошёл с ума и все ядерные ракеты в мире стартовали, не говоря уже о смертельных свойствах канолового масла в попкорне в кинотеатре? Жить в Конце времён — утомительно. Когда тебе каждую минуту дня внушают, что миллиарды людей вот-вот умрут, трудно выспаться за восемь часов; ещё труднее ограничиться одним-двумя алкогольными напитками в день, когда уровень стресса твердит: Мне надо нажраться.

Как продукт своей культуры, я старался доверять психическому магнетизму Бриджет настолько, насколько мог, но были моменты в течение следующих пятидесяти минут, когда я закрывал глаза и прикрывал их ладонями, ожидая катастрофы. Неизбежно я думал о двери среди дня, которую видели Хаким, Бейли и Цезарь. Я задавался вопросом: что будет, если откроется дверь среди ночи, а мы её не заметим и въедем туда по старой булыжной дороге, уходящей в звёзды? Схлопнутся ли наши лёгкие в вакууме глубокого космоса?

Почему-то это заставило меня вспомнить транспорт, который сорвался в арройо и либо был унесён течением, либо затопился и пошёл ко дну. Я пробормотал короткую молитву за людей, которые ушли вниз вместе с ним, потому что, возможно, не все они были злыми. Возможно, некоторые искренне считали праведным — даже благородным — связывать стариков пластиковыми стяжками и запирать их в багажниках, хватать невинных граждан у стойки закусочной и пытаться утащить их прочь ради допросов, испытаний и уничтожения в лаборатории — во имя благородной цели: защитить истеблишмент от риска утраты части его власти.