Всё это и ещё многое другое занимало мои лихорадочные мысли, пока мы вслепую продирались через ночь. Я нервничал так, как мог бы нервничать Самсон, когда, ослеплённый в Газе, он нащупывал столбы, за которые потянет и обрушит крышу на филистимлян, ослепивших и пленивших его. Легенда могла бы вдохновлять — если бы я не помнил, что, когда рухнул свод и все мучители Самсона погибли, он умер вместе с ними.

Дождь стал слабеть, гром больше не катался по небу. Под моросью, при редеющих облаках, которые открывали завуалированную луну, мы выбрались с пересечённой местности на двухполосную асфальтовую дорогу, наверняка ещё пятидесятых годов; состояние у неё было средненькое.

Межштатная магистраль оставалась вне поля зрения, и, несмотря на окружную дорогу под колёсами, мы всё ещё были в таком глухом месте, что ни в одном направлении не виднелось ни единого огонька.

Бриджет поехала на юг, затем развернулась и двинулась на север.

Меня тоже тянуло в ту сторону.

— Ты что-нибудь видишь, Пантея? — спросила Бриджет.

— Да, меня только что ударило коротким видением, но я не понимаю, что оно значит. Я увидела старика, который сидел в кресле, похожем на трон: на верхушках двух резных деревянных стоек, поддерживавших спинку, были головы собак — немецких овчарок. Он ел что-то вроде брауни и пил пиво.

Кино и романы приучили нас думать, что когда ясновидящую накрывает видением того, чему ещё предстоит случиться, она непременно видит миг высокой драмы — рушащийся мост, убийцу с винтовкой, берущего на прицел главу государства. Я подумал: а вдруг иногда Пантея предвидит Джона Кеннеди Чинга со «Станции Чинга», который послезавтра пополняет витрину с конфетами, или почтальона, приносящего новый номер Arizona! во вторник. Мысль о провидице, которой показывают такие будничные фрагменты будущего, почему-то меня очаровала, хотя было бы досадно, если бы видение старика с брауни и пивом отвлекло её от того, чтобы увидеть, как мне, например, отрежет голову паренёк с бензопилой.

Словно Пантея смутилась из-за бесполезности своего видения и захотела придать ему больше значимости, она добавила:

— Он был… странный старик. На нём была белая рубашка с галстуком-боло, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл. А ещё — тирольская шляпа.

— В маловероятном случае, если это вдруг окажется вопросом жизни и смерти, — сказал я, — что такое тирольская шляпа?

— Она была чуть больше «лодочкой», чем круглой. Зелёная, фетровая, с мягкими полями. А в ленту было заткнуто маленькое красно-зелёное перышко.

— Как думаешь, он злой? — спросил я. — На грозного не похож.

— Не знаю. Я мало что почувствовала. Может, придёт ещё что-то. Мы не должны ждать эквивалента статьи из Википедии про этого старика. Наши дары помогают нам, но они не управляют нами. Мы отличаемся тем, какие усилия прилагаем, тем, что берём инициативу на себя, каковы бы ни были риски.

— Мы ведь не марионетки, — сказал я, вспомнив её короткую лекцию на эту тему в конце ужина в её квонсет-хате.

— Именно. Мы не марионетки, — сказала Пантея. — И не захотели бы ими быть, даже если бы это гарантировало нам победу. Мы побеждаем или терпим поражение своим выбором и поступками. Без свободы выбора у нас не было бы достоинства.

— Ты много об этом думала, — сказал я.

— Когда живёшь одна в настоящей пустыне, в милях от Пептоу и ещё дальше от Салфер-Флэтс, когда ещё и работаешь дома, зарабатывая как художник, у тебя полно времени. Либо начинаешь думать глубоко обо всём, либо сходишь с ума. Я пока не сошла с ума — насколько мне известно. Думаю, в этом заслуга моих приёмных родителей. Есть особое отношение семьи Чинг, которое подпитывает здравомыслие.

Через милю небо стало сухим. Бриджет выключила дворники.

Рваные облака то расползались по лицу луны, то снова закрывали его, и полумрак менялся.

Слева вырос указатель. Шесть футов высотой — самый высокий объект на мили вокруг — он был первым знаком любого рода, который мы встретили на этой одинокой дороге. Бриджет затормозила рядом с ним и опустила стекло, чтобы лучше разобрать чёрную, грубо выведенную краской надпись на белом щите.

Первая строка крупными буквами гласила:

АВТОНОМНАЯ ЗОНА УОЛЛЕСА ЮДЖИНА БИБСА.

Вторая и третья строка помельче поясняли, что означает «автономная зона»:

ЗДЕСЬ НЕ ДЕЙСТВУЮТ ЗАКОНЫ СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ.

С четвёртой по шестую строку смысл был менее однозначен:

ЛЮБИТЕЛИ СВОБОДЫ, ИЩУЩИЕ СВОЕГО УНИКАЛЬНОГО БЛАЖЕНСТВА, ПРИГЛАШАЮТСЯ УЗНАВАТЬ О НАЛИЧИИ МЕСТ.

Указатель стоял у колейной грунтовки, которая пересекала поле и, похоже, уходила вниз, в нечто вроде пустынной лощины. Если в конце этой колеи и было жильё, с шоссе мы его не видели.

Учитывая, что на этой двухполосной артерии между «Сумеречной зоной» и Трансильванией нам не встретилось ни одного строения и ни одной машины, я задумался: сколько времени прошло с тех пор, как хоть один любитель свободы стучал в дверь Уоллеса Юджина Бибса, разыскивая своё блаженство.

Бриджет сказала:

— Похоже, это то место.

— Какое место? — спросил я.

Бриджет сказала:

— Место, где мы, возможно, сможем обменять этот Explorer на другой комплект колёс.

— Думаешь, там внизу авторазборка? — спросил я.

— Всё, что нам нужно от Бибса, — это одна машина, по которой он согласится договориться. Что думаешь, Пантея?

Пантея сказала:

— Я не ловлю никаких вибраций — ни плохих, ни хороших. Но мне не нравится сама идея автономных зон.

Бриджет сказала:

— Если бы это было где-нибудь ещё, можно было бы почти наверняка заключить, что там водится несколько буйных психов. Но интуиция подсказывает мне… здесь, в самом сердце ниоткуда, мистер Бибс — просто ещё один чудак из пустыни Сонора, безобидный, как Хаким Каспар. Что скажешь, Куинн?

Мне тоже не нравилась идея автономных зон. Однако, когда я подумал о том, что нам жизненно нужен другой автомобиль, о котором ISA не знает, я почувствовал, как психический магнетизм тянет меня в ту лощину.

— Что самое худшее может случиться? — сказал я. — Ну, допустим, этот Бибс окажется каннибалом, и люк в настиле у него на крыльце сбросит нас в подвал, а в подвале — котёл для похлёбки и обсосанные дочиста кости пятидесяти любителей свободы, которые интересовались, есть ли у них в наличии их уникальное блаженство. Я в деле.

Бриджет ущипнула меня за щёку.

— Ты стопроцентно мой человек.

Пантея сказала:

— Вообще-то, может быть и кое-что похуже, чем каннибал. Не то чтобы я предвидела что-то плохое. Я просто говорю.

Спарки спросил:

— Сколько денег тебе может понадобиться, сладенькая?

Бриджет подумала секунду.

— Давай попробуем уложиться меньше чем в пятьдесят тысяч.

Сумка, где лежали оставшиеся сто девяносто тысяч долларов из денег наркобанды, стояла на полу под ногами Спарки. В мотеле в Тусоне, пока мы с Бриджет пили кофе и ели пирожные с Бутчем и Крессидой Хаммер, Спарки закончил пересчёт добычи и упаковал её в рулоны по пять тысяч, перетянув каждый резинкой.

Он начал доставать из сумки десять таких рулонов и сказал:

— Ладно, погнали.

Бриджет сказала:

— Я туда не поеду. Думаю, это будет неразумно. Надо провести небольшую разведку пешком, понять, насколько автономна эта автономная зона и сколько там может быть граждан Америки Бибса.

Спарки сказал:

— Логично.

Бриджет сказала:

— Тебе лучше остаться здесь и присмотреть за Пантеей.

Ясновидящая возразила:

— Нет-нет. Я сама о себе позабочусь.

Бриджет покачала головой.

— Если мы втроём пойдём туда в глухую ночь, мы легко можем напугать мистера Бибса.

Спарки сказал:

— Во-первых, это не глухая ночь. Сейчас даже десяти нет. Во-вторых, если вы пойдёте туда вдвоём, вы скорее окажетесь в котле для похлёбки.

Бриджет не уступала.

— Лучше тебе остаться здесь, за рулём, с заведённым двигателем — на случай, если придётся срочно сматываться. Мы не можем рисковать: нельзя допустить, чтобы у нас отняли эту машину, пока у нас не появится другая.