На асфальте перед ремонтным ангаром стоял Ford Explorer более старой модели. На лобовом стекле висела табличка: «ПРОДАЁТСЯ».

Было 22:33 — прошло двадцать три минуты с тех пор, как мы отправились на поиски.

— У меня хорошее предчувствие, — сказала Бриджет.

— Ну, — вынужден был признать я, — пока что это не похоже на бомбовую мастерскую.

Мы вышли из Buick. Бриджет, держа пластиковый контейнер, набитый наличными, направилась не к ремонтному ангару, а к дому — так решительно и быстро, что было очевидно: её ведёт психический магнетизм. Я тоже начал ощущать его.

На окнах первого этажа были задёрнуты тонкие занавеси. Мягкий свет проходил сквозь ткань и ярче сиял по краям. Фонарь на крыльце показывал: дом окрашен в бледно-голубой цвет с белыми наличниками и, похоже, содержится безупречно. Над дверью витражная фрамуга из красного, золотого и синего стекла призывала божественную защиту словами: «Боже, благослови наш дом».

К этому моменту стало ясно, что у Рэйнкингов терпения к мрачным мыслям — кот наплакал. Поскольку я горячо желал принять и довести до осуществления предложение руки и сердца, которое мне сделал её дед, я воздержался от замечания, что жильцы этого дома вряд ли согласятся участвовать в той сомнительной сделке, которую она задумала. Имея бюджет в семьдесят пять тысяч на покупку машины, стоящей лишь малую долю этой суммы, она явно рассчитывала на серую продажу без оформления бумаг — ни для налоговых органов, ни для департамента регистрации транспортных средств. Люди, которые просят у Бога защиты своему дому, могли бы ожидать, что, даровав её, Большой Парень будет в курсе, если в этих стенах творится преступление; а тогда от него справедливо ждут, что он отзовёт то, что у него выпросили, и обрушит на виновных казни из жаб и саранчи — божественный эквивалент уведомления о выселении. Но, надеясь на супружеское блаженство и жизнь, полную освящённого баловства, я держал рот на замке.

— Разговаривать буду я, — сказала Бриджет, нажимая кнопку звонка.

— Конечно, — согласился я.

Мужчина, открывший дверь, заполнил дверной проём от косяка до косяка и от порога до притолоки. Ростом он был, должно быть, метр девяносто пять, весил — как минимум сто двадцать или сто двадцать пять фунтов: широкая грудь, как у гризли, плечи — как у быка, а шея толще шеи любого существа, которое природа когда-либо сочла нужным произвести на свет. Ему было около пятидесяти; голова выбрита, глаза — свирепо-синие, как вспышка газового взрыва, а усы густые, с проседью. Руки настолько мощные, что заставили бы молодого Арнольда Шварценеггера дрожать от уважения; ладони такие огромные, что он, пожалуй, смог бы задушить меня одним большим и указательным пальцем. На нём были чёрные инженерные ботинки, синие джинсы и чёрная футболка с одним словом белыми печатными буквами: «НЕВЗДУМАЙ».

— Мистер Бутч Хаммер, полагаю? — сказала Бриджет.

Он улыбнулся — зубы белые и ровные, как клавиши пианино, — и произнёс:

— Да, мэм. И с кем имею удовольствие говорить в этот прекрасный майский вечер?

Я ожидал, что она придумает нам новые личности.

— Я Бриджет Рэйнкинг. Это Куинн Киксильвер — сирота, который никогда не знал родителей, наградивших его таким именем. Куинн — мой жених, хотя кольца пока нет. Нас интересует Ford Explorer, который вы хотите продать, но у нас есть необычное предложение.

Он смотрел на неё, улыбаясь и кивая. Потом посмотрел на меня и, кажется, решил, что при необходимости сумеет оторвать мне голову, даже не напрягаясь.

— Проходите, поторгуемся.

Гостиную якорила современная персидская ковровая дорожка со сложным узором в драгоценных тонах. Простая, но изящная мебель из тёмного дерева — в стиле крафтсман — выглядела так, будто украсила бы дом, спроектированный Грином и Грином век назад; обивка — в тканях цвета матового льда и тёмного золота. Три витражных лампы светились: две — с глициниями, третья — с розами и лентами. Репродукции картин Максфилда Пэрриша добавляли комнате его волшебства, а на стене за диваном висела галерея фотографий — двенадцать штук: по два портрета каждого из трёх молодых мужчин и трёх молодых женщин.

Я ожидал увидеть La-Z-Boys, постеры хэви-метал-групп и Harley-Davidson, выставленный как произведение искусства. Теперь я понял, что руки у Бутча Хаммера не в рукавах татуировок — и это должно было подготовить меня к совсем другой реальности.

— Мама, у нас гости! — крикнул он, ведя нас из прихожей в гостиную.

Женщина, появившаяся в дверях коридора, была привлекательной брюнеткой — слишком молодой для его матери, разве что впритык годилась ему в жёны. На ней были белые кроссовки, бледно-зелёные джинсы и белая блузка навыпуск, с закатанными рукавами. При росте примерно метр семьдесят три она казалась статной, но рядом с мужем выглядела миниатюрной. Бутч представил её как Крессиду, и она сказала, чтобы мы звали её Кресси.

— Кофе или что-нибудь ещё? — спросила она.

Бриджет сказала, что не нужно.

Кресси сказала, что ей не трудно.

— Переговоры всегда приятнее, когда есть хороший кофе, — сказал Бутч, и они с женой ушли на кухню, чтобы принести угощение.

Мы с Бриджет сели на диван. Она поставила между нами пластиковый контейнер с наличными.

— Всегда хотел узнать, как выглядит дом Тора, — сказал я.

— Теперь знаешь.

— Зачем ты назвала наши настоящие имена?

— Он бы понял, если бы я солгала, и тогда не стал бы с нами возиться.

— Откуда бы он понял, что ты врёшь?

— Потому что он такой, какой он есть. Потому что он… то, что он есть.

— В смысле? Что он такое?

— Не знаю. Он не из наших и не Крикун, но… что-то.

— Что-то?

— Да. Есть тайная война, о которой никогда не говорят в новостях. Ты, я, дед — и, наверное, много других людей — по одну сторону; червеголовые — по другую. А ещё встречаются такие, как Бутч и Кресси: они будто подозревают, каков на самом деле мир, но доказательств у них нет. Они… праведные. Их можно склонить на свою сторону, и они помогут, когда тебе нужна помощь, — если ты уважаешь их, если они знают, что ты говоришь правду.

— Ладно, но как они понимают, что ты говоришь правду?

— Просто понимают. Скорее всего, они и сами не знают, как понимают. Это их дар.

Я подумал об этом несколько секунд.

— А эта футболка… как думаешь, что она означает?

— Ровно то, что там написано.

Я помолчал ещё пару секунд.

— Какова вероятность, что нам подсыпят в кофе капельки и мы очнёмся в цепях, проданные на чёрном рынке, а наши органы пойдут на нелегальные трансплантации?

— Почти ноль.

— Откуда ты так уверена?

— Потому что я такая, какая я есть.

— Это было очень… окольным ответом.

Она ничего не сказала — только улыбнулась и успокаивающе похлопала меня по колену.

— Жаль, что ты не сказала ноль вместо «почти ноль».

— Мир падший, милый. Никто не совершенен.

Бутч и Кресси вернулись быстрее, чем это вообще казалось возможным, неся с собой чудесный аромат свежезаваренной ямайской смеси; они катили сервировочный столик с кофейным набором. Там же стояли несколько ликёров — если кому-то захочется улучшить напиток, — и россыпь крошечных домашних пирожных на два укуса, а также целая россыпь маленького печенья.

Мы с Бриджет добавили в кофе Bailey’s Irish Cream — получилось восхитительно, как и мини-пирожные с печеньем.

Когда хозяева устроились в креслах напротив дивана, Кресси сказала:

— Бутч говорит, вы обручились.

— Сегодня, — сказала Бриджет. — Как-то так вышло… самым прекрасным образом.

— Я ещё не купил кольцо, — сказал я. — Времени не было. Мы всё время чем-то заняты. Но я знаю, как это делается. То есть… знаю, где его купить. Кольцо.

Бутч и Кресси посмотрели на меня с чем-то похожим на жалость.

— Расслабься и просто отдайся этому, дитя, — сказала она мне. — Не надо напрягаться. Хороший брак — как крепкий корабль: он проведёт тебя через все бури этого мира.