Бриджет съехала на обочину, остановилась и выключила фары.

— Мы не можем возвращаться в Пептоу, — сказал Спарки. — Они знают, что мы были там. Иначе они бы не ставили блокпосты, чтобы поймать нас на выезде. Но они не могут быть уверены, что мы уже уехали, — значит, часть их всё ещё в Пептоу: позади нас и впереди нас.

— Тогда пройдём по пустыне пару миль дальше блокпоста и уже там выйдем на межштатную, — сказала Бриджет.

— Даже если включить ближний, они нас увидят — в такой темноте, — забеспокоился я. — Они меньше чем в полумиле отсюда. Они, возможно, уже заметили, как ты съехала на обочину.

— Нам не нужны фары. У нас есть психический магнетизм.

От этой мысли меня пробрало холодом.

— Луны нет, звёзд нет, поедем вслепую? Даже молнии уже ушли на восток.

— Магнетизм всегда ведёт нас к тому, что мы ищем, что нам нужно. Сейчас нам нужна безопасность. Магнетизм не скинет нас с обрыва.

— Он привёл тебя к тигру. Он привёл тебя на фабрику бомб.

— Альфонс был ласковый, как котёнок, — сказала Бриджет.

— А фабрика бомб не была проблемой, — сказал Спарки.

— Там была стычка, — напомнил я.

— Да, но не мы в итоге… кончили, — сказал он.

— Да и обрывов тут всё равно нет, — сказала Пантея, очевидно принимая сторону Бриджет и её деда. — Глубокие арройо. Некоторые в такую погоду ненадолго превращаются в реки. Пересечённая местность. Низкий кустарник. Но обрывов нет.

Мне очень хотелось объяснить — строго, но терпеливо, — что даже если здесь и нет риска сорваться с обрыва, мы вполне можем погибнуть, влетев в глубокое арройо, которое стало бурной рекой.

— Застрять в тонущем Ford Explorer, нестись в бешеном потоке, отчаянно втягивать последние глотки воздуха, запертые у потолка затонувшей машины, и при этом наглотаться грязной воды, полной утонувших тарантулов, — по сравнению с этим смерть от внезапного падения с обрыва кажется хорошей смертью.

— Ну, значит, договорились, — сказала Бриджет, и прежде чем я успел возмутиться её трактовкой моих слов, она съехала с обочины трассы, скатилась по низкому откосу — и вывела нас на дно пустыни.

— Фары выключены: если идти параллельно межштатной, но держаться от неё минимум в полумиле, они нас не заметят — не в такой ливень и не в безлунной тьме, — сказала Пантея.

Слабый свет приборной панели не помогал ориентироваться, а только мешал глазам полностью привыкнуть к темноте — и потому земля впереди казалась ещё неразличимее. Бриджет сгорбилась над рулём и вела нас всего на пяти милях в час — что в этих обстоятельствах выглядело безрассудной скоростью. В почве, вероятно, было много порошкообразных ископаемых раковин — из них состоит мел, — и от земли исходило бледнейшее сияние. И всё же, несмотря на грохот и дребезг на ухабах, по впечатлению мы ехали словно по облаку или по подземному озеру, поверхность которого покрыта пенной дымкой, — в громадной пещере, где стены и потолок темны, как нутро кита.

В полумиле слева от нас, на поднятой над местностью межштатной, огни машин ISA на блокпосту и фар автомобилистов, выстроившихся на проверку, мерцали сквозь завесу дождя — тусклые и багроватые, как зловещие костры культа, сжигающего живьём жертвы, которых требуют их боги. Далёкое сияние никак не освещало наш путь. Напряжённая тишина в Explorer плохо сочеталась с тем, какой верой — по крайней мере на вид — все, кроме меня, одобрили надежду на психический магнетизм.

Что до меня, я не чувствовал ничего — меня не тянуло ни влево, ни вправо, ни вперёд. Бриджет бормотала себе под нос, и я вспомнил, как она говорила: уверенность повышает эффективность и точность психического магнетизма.

— Может… может… ладно… вправо… чуть-чуть… не слишком…

Очевидно, сосредоточена была она — а я уж точно нет. Раньше, сидя за рулём и ища что-то, она себе под нос не бормотала; я списал это на напряжение необычных обстоятельств.

Вдруг она вскрикнула и резко дёрнула руль влево. Уинстон залаял так громко, что я дёрнулся вперёд, вжимаясь в ремни. Перед нами — на безумной скорости — пересёк курс автомобиль без ходовых огней. Он прошёл так близко — футах в шести, не больше, — что я успел разглядеть кое-какие детали: в полтора раза больше нашего внедорожника, задранный на колёсах с протектором глубиной как у тракторных, вездеходный транспорт с чем-то вроде гребёнки прожекторов на крыше, над лобовым стеклом. У меня было отчётливое ощущение, что это военная машина, и я понял: это часть поисковой группы ISA — они засели здесь на случай, если мы попробуем обойти блокпост по пустыне.

Я ожидал, что прожекторы вспыхнут и повернутся к нам, но этого не случилось.

Бриджет выровняла курс, снова идя параллельно межштатной, и вдавила педаль газа.

В боковое окно я едва видел слабый намёк на то, как транспорт разворачивается хвостом — как акула в мутной воде, проскочившая добычу и заходящая на смертельный укус.

Мы неслись по меловой земле; редкие кочки шалфея хлестали борта Explorer, а их жёсткие веточки визжали, как ногти, карающие краску.

— Он идёт за нами, — сказала Бриджет; это было скорее чувство, чем вывод из того, что она могла видеть.

— Почему он не прижмёт нас этими прожекторами? — спросил я, готовясь к удару о каменную гряду или к провалу в арройо.

С заднего сиденья Спарки и Пантея — один, опираясь на боевой опыт, другая — на то, что видела, — ответили одинаковыми тремя словами; Уинстон тонко заскулил, соглашаясь.

— Очки ночного видения.

Вы уже, наверное, поняли: сатори — не про меня; у меня не бывает мгновений, когда я в одну секунду постигаю что-то загадочное. Мне нужен учитель и терпеливое изучение муравьёв, птиц и рыб — чтобы понять то, чему одни лишь муравьи должны были меня научить. И даже после рыбы мне нужно время подумать. Но в этой отчаянной погоне по пустыне я внезапно прозрел: ISA знает о нашем психическом магнетизме; значит, им удавалось схватить, запереть и допросить других, подобных нам. Сейчас им было выгоднее преследовать и загнать нас в темноте, чем привлекать внимание возможных свидетелей в хвосте машин на межштатной. Они были уверены, что приборы ночного видения послужат им куда лучше, чем дар, которым мы обладаем благодаря ДНК Ришон из первой вселенной.

Explorer содрогнулся, перескакивая по чему-то похожему на обнажившийся пласт ребристого камня, а затем влетел на участок рассыпчатого гравия, который загрохотал по днищу. Стрелка спидометра ткнулась в тридцать, и я вспомнил старую новость о людях в вертолёте, летевшем вслепую в тумане — прямо в горный склон.

— Держитесь, — посоветовала Бриджет так, словно у нас был хоть какой-то другой вариант.

Литтон Ормонд умер в двенадцать лет. Его отец наконец-то умер — после того как убил стольких других.

В одиннадцать я спал сном почти мёртвого — сном депрессии — и по собственной воле из постели не вставал.

Муравьи делились на касты и выполняли свои задачи согласно положению, каждый день — как любой другой.

Каждый вид птиц строил гнёзда, не отличимые от гнёзд всех остальных птиц своего вида, ел то же, что ели все остальные птицы этого вида, и предсказуемо растил птенцов.

А теперь сестра Тереза настаивала, чтобы мы изучали рыб.

Одни кормились со дна, процветая на том, что росло на дне озера или пруда. Их устраивал этот пресный рацион, и, по сути, они не обладали способностью думать о какой-то иной пище.

Другие ловили насекомых, садившихся на поверхность воды, поднимаясь к ним и заставая врасплох. Никакого другого пропитания они не искали — да им и не требовалось. В природе никогда не бывает нехватки насекомых, которых выводят батальонами, чтобы они работали и умирали.

Особенно в океане рыбы собирались в косяки в поразительных количествах, совершая внезапные повороты в полном единстве — так же, как сотни воробьёв вдруг поворачивают в полёте разом.