Я — молодой парень, воспитанный монахинями и предпочитавший городскую жизнь суровым радостям пригородов, — никогда бы не включил такое далёкое место, как ранчо «Свитуотер Флаинг Эф», в список «надо обязательно увидеть», будь я хозяином самому себе.

После всего, что произошло за день, я ожидал неприятностей везде, куда бы меня ни занесло, — и ожидание оправдалось. Но я не предвидел другого: именно там меня ждала судьба. Жизнь, полная приключений, залитая тьмой не меньше, чем светом; жизнь, встряхиваемая частым ужасом, но пронзаемая ещё большим счастьем; жизнь загадок и откровений — всё это ожидало меня там. И ещё — убийственный рецепт булочек с корицей и пеканом.

Федеральное шоссе вывело меня на трассу штата, трасса штата — на окружную дорогу, а та привела к длинному подъездному пути к ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». Две каменные колонны поддерживали балку, нависавшую над въездом. К балке был прикреплён выцветший на солнце щит с названием ранчо и силуэтом ковбоя на вздыбившемся бронко. Вдали уныло-серые здания казались перекошенными: крыши — провисшими, стены — завалившимися набок. Асфальтовая дорожка вся пошла трещинами, крошилась по краям. Возле одной из въездных колонн лежали два давно мёртвых койота — теперь от них остались лишь скелеты да спутанный пылью мех; то ли их пристрелил какой-то идиот, то ли они подхватили болезнь, то ли умерли от скуки.

Ранчо «Свитуотер Флаинг Эф» наводило на меня дрожь. Оно выглядело как место, где засел бы со своей оборванной шайкой какой-нибудь дешёвый сектант-псих вроде Чарльза Мэнсона — и они бы там оттачивали навыки поножовщины на котятах, дожидаясь, пока какой-нибудь бедолага постучит в дверь.

До заката оставалось меньше часа. Мне не хотелось оказаться здесь в темноте.

Хотя я понятия не имел, зачем я здесь днём, меня всё равно тянуло к ранчо — силой столь же непреодолимой, как та, с какой солнце и луна притягивают морские приливы. Я проехал между каменными колоннами и под разрушающимся щитом.

Время и отсутствие ухода сделали с этим местом то же, что ураган пятой категории мог бы сделать с четырёхмачтовым галеоном во времена парусного флота. Каменно-оштукатуренное главное здание, где когда-то, несомненно, были ресторан, бар и различные общие помещения, в своё время должно было выглядеть внушительно — красивое одноэтажное строение, — но теперь оно было изуродовано и пробито; к стенам намело песка так, что один его конец оказался наполовину погребён — словно выброшенный на берег остов кораблекрушения. Ветер нагнал к одной стене перекати-поле, и оно облепило её, как огромные ракушечные наросты. Бунгало, где, очевидно, жили гости, и конюшни были в ещё худшем состоянии, чем главное здание.

В крайней точке второго кольца восьмёркообразной служебной дороги стоял громадный амбар: когда-то он, должно быть, был традиционно красным, а теперь стал ржаво-розовым. Прежде выпуклая крыша провалилась и приняла вогнутую, седельную форму, а основание сбросило, пожалуй, половину гонта, который когда-то был к нему прибит.

Ничто в этом амбаре не намекало, что внутри может быть хоть что-то интересное. Я проехал мимо, направляясь обратно к другим строениям. Подъезжая к концу вторичного кольца, вместо того чтобы продолжить движение и выйти на основное, я вдруг обнаружил, что поворачиваю налево — в ту полосу, по которой только что ехал. Амбар снова оказался впереди, и я нажал на газ.

Магнетизм.

Это было не то притяжение, что привело меня к золотой монете; не то мягкое, но настойчивое усилие, которым луна тянет приливы. Я чувствовал себя так, словно амбар — крупнейший электромагнит в мире, а я — беспомощная железная стружка. Притяжение было не только физическим — оно было ещё и яростно эмоциональным. Мне больше всего на свете хотелось оказаться в этом амбаре; я желал этого так, как одержимый игрок жаждет места за игровым столом, как голодный обжора — броситься на шведский стол. Оказаться в этом амбаре было жизненно необходимо, неотложно, неизбежно; это было причиной, по которой я родился, — и если я не попаду туда прямо сейчас, если я не проникну сквозь эти стены, у меня не будет причины существовать. Может, это звучит как страсть — как возбуждающее, либидинозное желание, — но держите в уме: объектом моей похоти был амбар. И когда я вдавил педаль газа в пол, меня захлестнул не тестостерон, а ужас.

Я нацелился на большие раздвижные ворота, через которые когда-то, должно быть, проходили фургоны с упряжками, везущие парней и девиц на бесконечные милые сеновальные покатушки. Я не скажу, что двигатель моей Toyota взвыл: эта жалкая рухлядь была слишком старая и уставшая, чтобы выть, — но она визжала, как свинья на бойне, будто заранее знала, что сейчас с ней случится. Наверное, вы и сами уже поняли, что от удара я не умер, но я точно ждал, что умру; при этом нога не отпускала педаль газа. Будь у меня больше разгона, к моменту удара я, возможно, набрал бы за сотню миль в час, но ехал всего пятьдесят восемь.

Есть старый фильм про отрубленную руку, в которую вселилась сверхъестественная жизнь, и она ползает повсюду со злыми намерениями. Хотя это и не шедевр, достойный «Оскара», в тот миг он вспомнился мне — потому что моя дурацкая ступня, хоть и была по-прежнему прикреплена к ноге, словно обрела собственный разум. Несмотря на то что она уже обрекла меня на лобовое столкновение с амбаром, в последнюю секунду она соскочила с газа на тормоз.

Похоже, огромная дощатая створка за годы подгнила, высохла — или что там ещё с ней могло случиться, — потому что она разлетелась в пыль, в губчатые куски и в тысячи колючих щепок. Из-за того, что моя предательская нога вдавила тормоз со всей силы, Toyota, влетая в амбар, пошла юзом. Один парень там услышал меня, выхватил пистолет и успел выстрелить; пуля вышибла заднее окно с пассажирской стороны — буквально за миг до того, как заднее крыло так его зацепило, что он свалился с ног. Пока Toyota совершала полный разворот на месте — будто карусель, — в поле зрения появился другой парень: пистолет в двухруком хвате. Машину развернуло и она встала. Он всадил две пули в лобовое. Закалённое стекло рассыпалось. На этот раз я сам владел своей ногой, когда ударил по газу.

Как вы уже, должно быть, поняли, я не злой человек и не склонен к насилию, когда полностью контролирую своё тело. Но человек может выдержать лишь определённое количество издевательств за один день — прежде чем в какой-то момент не включит «Джона Уика» по отношению к мучителям. Я не успел набрать большую скорость на пятнадцати футах, отделявших меня от второго стрелка, но ударил достаточно сильно, чтобы оторвать его от пола, протащить через амбар и впечатать в стену, которую сухая гниль не успела выесть так же, как ворота.

Прижатый между машиной и стеной, разоружённый стрелок открыл рот, будто собирался возмутиться, — но вместо слов из него хлынул смертельный фонтан крови.

Я распахнул водительскую дверь, вывалился наружу и согнулся пополам — меня схватило желание блевать. Джон Уик мог бы уложить десятерых за две минуты — и даже не поморщиться от сожаления. Но он был профессиональным убийцей, а я — штатным автором журнала, в котором самое захватывающее — это восклицательный знак в названии.

Никогда раньше я никого не убивал. Хоть я и действовал в самообороне, меня пробирало до костей — словно во мне загасили какую-то необходимую искру.

Однако я не вырвал — отчасти потому, что я вспомнил первого парня, которого зацепил, когда машину понесло боком, — того, кто выбил заднее окно с пассажирской стороны. Он упал, но это ещё не означало, что он перестал быть угрозой. Дрожа, с пульсирующим от ударов сердца зрением, ошарашенный и напуганный случившимся, я пошёл искать его и нашёл лежащим лицом вниз: голова повернута набок, он был в крови, но, возможно, ещё жив. Пистолет валялся рядом. На всякий случай я забрал его — вдруг он придёт в себя и решит, что ему надо свести счёты. Потом я опустился на колени и нащупал пульс. Пульса не было. Присмотревшись, я увидел: шея сломана.