— Я могу сам.

— Я тоже, — весело отозвалась она и одним движением вывернула тяжёлую крышку из отверстия, откинула в сторону.

В яме лежал плотный ком белой ткани; она вытащила его и отложила в сторону.

— Огнезащита.

Дренажный насос сняли, приямок расширили. Стенки были выложены огнеупорным кирпичом на растворе.

Она направила луч фонарика в тайник, и внизу обозначились три дорожные сумки.

Я опустился на колени, сунул руку в отверстие и вытащил один из больших брезентовых мешков. Он был очень тяжёлый.

Бриджет расстегнула молнию на сумке и достала туго скрученные рулоны банкнот.

— Купюры по сто и по двадцать. Не меньше трёхсот тысяч долларов.

— Наркоденьги, — сказал я. — Грязные деньги.

— Значит, мы их украдём и сделаем на них добро. Твои монахини одобрили бы.

— Я не уверен. Почему они здесь? Зачем столько наличных — и сразу три сумки?

— Эти банды зарабатывают сотни миллионов в год. Может, какие-то банки в третьем мире им и доступны, но они по-настоящему не доверяют ни одному учреждению, которое согласится с ними работать. К тому же это бизнес на наличных, и им приходится прятать большие суммы тут, там и повсюду.

— Откуда ты это знаешь?

— От деда. Одно из того, чем он занимался, — охотился за такими уродами. Это было ещё тогда, когда таким, как он, позволяли наводить порядок, и политики с тёмной стороны не лезли под руку.

— Ты назвала это место «Ноттингемом». Почему?

— Робин Гуд действовал из Шервудского леса — а тот был в графстве Ноттингем.

— Воровал у богатых, чтобы отдавать бедным.

— Это современная версия. Он воровал у коррумпированных властей Ноттингема. В XII веке банков, какими мы их знаем, не было. Правители графства держали добычу в тайных комнатах, спрятанных погребах под картошку и тому подобном.

— Значит, тайник — это Ноттингем. А когда нужны деньги, психический магнетизм приводит тебя к нему.

Она ухмыльнулась.

— Круто, да? Теперь мы можем купить машину.

— А бедным ты что-нибудь отдашь?

— Увидишь.

Я вспомнил монету, которую нашёл на кухне давно заброшенного ресторана. Она стоила сорок тысяч. Сущая мелочь.

Она вернула рулоны купюр в сумку и застегнула её.

— Понесёшь за меня?

— А две другие ты оставляешь?

— Уроды скоро вернутся. У нас кончается время.

Я встревожился и сказал:

— Почему ты сразу не сказала?

— Я только что сказала.

Она быстро поднялась по лестнице, и я шёл за ней вплотную — прочь от вони, что внизу лежала, как тяжёлый туман. Когда мы вышли в коридор первого этажа, немецкая овчарка зарычала и оскалила зубы, которым позавидовал бы вампир.

Напрягшись всем телом, хвост опущен низко, голова поднята и подана вперёд, уши прижаты, глаза вспыхивают жёлтым в луче фонарика — овчарка явно была не из той же профессии, что Лэсси. Если бы Тимми свалился в колодец, этому парню было бы плевать; а если бы спасатели всё-таки явились доставать мальчишку, им бы стоило надеть кевларовые накладки на задницу.

Когда овчарка зарычала ещё громче, Бриджет сказала ей:

— Кто это у нас сегодня встал не с той стороны собачьей лежанки, а? Нам некогда терпеть твои глупости, мистер Крутой Парень.

Она протянула руку, и пёс щёлкнул зубами — до того близко, что ещё дюйм, и он бы отхватил ей пару пальцев, — но она руки не отдёрнула.

— Понюхай мою руку, пёсик. Давай. Хватит выделываться — понюхай, кто я такая. Если я пахну не дружелюбнее, чем идиоты, которые тебя дрессировали, тогда можешь изображать оборотня и вцепляться мне в горло. Давай, нюхай, нюхай.

Пёс отступил на два шага и наклонил голову.

— Ему здесь не нравится, — сказала Бриджет.

Овчарка работала воздухом множеством мышц в носу. В зависимости от породы, собачье обоняние в десять тысяч — а то и в сто тысяч — раз сильнее человеческого. Носом пёс получает куда больше данных, чем человек получает всеми пятью чувствами, вместе взятыми.

— Его слишком часто оставляют одного, — сказала Бриджет, — и он скучает, иногда даже впадает в тоску.

В приюте у нас был золотистый ретривер по кличке Рафаэль. Мы прятали франкфуртскую сосиску где-нибудь в дальнем углу второго этажа того большого здания, ставили Рафаэля на первом и говорили: «Найди сосиску». Он всегда находил добычу меньше чем за три минуты, а за ним неслась гурьба ребят. Его лучший результат — минута двенадцать секунд.

Бриджет опустилась на одно колено и сделала жест «иди сюда» — в ответ пёс зарычал ещё яростнее.

— Ой, буга-буга-буга тебе в ответ, какой же ты страшный здоровяк.

Я сказал себе, что когда немецкая овчарка разорвёт её в клочья, я буду рядом во время долгой госпитализации и бесчисленных операций, всегда буду у её постели и буду утешать её, что её соберут обратно как новенькую, — и ни разу, ни словом, ни выражением лица, не выдам, насколько она стала похожа на призрака оперы.

— С ним никто не играет, его никто не тискает, — сказала она. — Он одинок. Не уверена, но, кажется, они зовут его Гитлером.

Когда она произнесла это имя, уши пса насторожились, и он перестал рычать.

— Это ужасно неправильно, — сказала она Гитлеру. — Ты не должен жить с таким чудовищным именем. Это очень глупые, злобные люди.

Я напомнил ей:

— И они скоро вернутся. Глупые, злобные и жестокие.

— Да, но у нас здесь есть работа.

— Какая работа?

— Реабилитировать Гитлера. — Она протянула к нему обе руки, делая для него задачу проще: так он мог бы откусить сразу все пальцы, а не только пять. — Я буду звать тебя Уинстоном — в честь великолепного мистера Черчилля, полной противоположности мерзкому старому Адольфу. — Она снова сделала жест подзывания — на этот раз обеими руками. — Тебе нравится твоё новое имя, Уинстон?

Пёс расслабился: лёг на пол, голову держит поднятой, смотрит на неё, но уже с другим выражением. Он издал тихий, жалобно-мяукающий звук — будто в знак покорности.

Бриджет придвинулась ближе, по-прежнему предлагая ему руки.

Уинстон лизнул ей пальцы. Хвост заходил из стороны в сторону, сметая пыль с деревянного пола.

Вспомнив, что рассказывал мне Спарки, я спросил:

— Это у тебя с детства?

Почесав пса под подбородком, потом за ушами, она сказала:

— Сначала я не была так уверена в себе, как потом… как сейчас. Лучше выключи в подвале свет и закрой дверь.

Я сделал, как она сказала, и у нас остался только тонкий луч карманного фонарика. Картина — женщина на коленях и лежащий пёс — казалась не настоящей, а нарисованной: живописная сцена мягкого света и ещё более мягкой тени, фрагмент невидимого, гораздо более крупного аллегорического полотна, где каждый цвет, каждый мазок и каждая фактура несут смысл, недоступный моему пониманию. Сияющая женщина и обожающий её пёс принадлежали одному миру; а в темноте за ними — я принадлежал другому. Бриджет была трансцендентна — как и овчарка, которую она вырвала из злобы и вернула к невинности; и я знал, что кем бы я ни был, я меньше её. В этом признании правды не было ни зависти, ни раздражения, ни печали. Я был счастлив идти рядом с ней по этому загадочному пути — счастливее, чем когда-либо прежде, — потому что чувствовал: пусть я и в её тени, я всё же движусь к тому свету, по которому тосковал всю жизнь.

Когда Бриджет поднялась на ноги, Уинстон поднялся вместе с ней. Говоря о её контакте с животными, она сказала:

— Уверенность пришла вместе с тигром, а потом — с медведем.

Я спросил:

— Каким медведем?

Взрыв громкого мужского смеха подсказал, что к дому подходят как минимум двое подвыпивших.

Бриджет сказала:

— Через заднюю дверь, — и Уинстон повёл нас.

Я, таща дорожную сумку, набитую деньгами, поспешил за ними.

На кухне Бриджет схватила квадратик синей клейкой ленты, который держал вместе осколки стекла. Она выключила фонарик, следуя за псом на крыльцо.