Мы некоторое время ехали молча. Наверное, она и Спарки прокручивали в голове, как сцена в ресторане могла бы сложиться куда хуже — и как мы трое могли бы лежать среди десятков других убитых. Это уж точно была мысль, которая терзала меня милю за милей.

Наконец я сказал:

— У них наверняка стоят камеры. Мы попали на запись.

— Если качество хоть сколько-нибудь приличное, — сказал Спарки, — через пару часов ISA снова будет у нас на хвосте.

Я спросил:

— А машина? Может, у них есть запись, как мы бежали к Buick.

— Машину придётся бросить, — сказала Бриджет. — Дедушка, думаю, мне лучше зарядить два запасных магазина.

— Четыре, — сказал он. — Мы не можем бросить Buick, пока не раздобудем новые колёса, а их мы вряд ли найдём, пока не выберемся в более оживлённые места. До Тусона — может, часа полтора. Как только окажемся поблизости, ты или Куинн сядете за руль — и посмотрим, что нам даст психическое притяжение. — Он бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида. — Мы говорим «психическое притяжение», ты говоришь «странный магнетизм». Кар-тош-ка, ка-рто-шка; поми-до-ры, по-мидо-ры.

Я спросил Бриджет:

— У тебя тоже это есть?

— Это полезно, — сказала она, — хотя бывает и опасно. Иногда оно приводит меня к тому, что мне нужно, — даже если я осознаю эту потребность лишь подсознательно. А иногда оно заводит меня в большие неприятности.

Спарки сказал:

— Как с тигром.

— Нет, тигр был классный. Я думала о бомбовой фабрике, — сказала Бриджет, вставляя патроны в запасной магазин.

Я сказал:

— Психический магнетизм привёл тебя к тигру?

— Эй, — сказал Спарки, — мне нравится. «Психический магнетизм». Звучит лучше, чем оба других варианта.

Я повторил:

— Психический магнетизм привёл тебя к тигру?

— Мы отдыхали немного в Джорджии…

— Был сезон персиков. Обожаю их персики, — сказал Спарки.

— …и какой-то идиот незаконно купил тигрёнка, чтобы держать дома. Он быстро вырос…

— Персиковый пирог, персиковый коблер, персиковое варенье…

— …и сбежал. Страшная новость. И, ну, я всегда…

— Персиковый крем, персиковые тарталетки — что угодно с персиком.

— …всегда восхищалась тиграми…

— Моя Жанетт была из Джорджии — и сама была настоящим персиком.

— …но я не знала, что меня тянет именно к тигру.

Исчерпав тему персиков, Спарки сказал:

— Едем мы, значит, по дороге, по обе стороны лес, и Бриджет вдруг требует остановиться. Я решил, что её укачало.

— Меня никогда не укачивало, — сказала Бриджет.

— Всему бывает первый раз. Я съезжаю на обочину — и она выскакивает из машины и несётся в лес.

— Притяжение было невероятно сильным. Я не могла сопротивляться.

— Я бросился за ней, и когда догнал — она стоит спиной к дереву, тигр на неё рычит, а единственное оружие у меня — четырёхдюймовый рип-блейд.

— Без мелодрамы. Альфонс не рычал — он урчал.

— Посмотрел на меня злобно, — сказал Спарки.

— Может, ты это заслужил: махал там ножом, — сказала Бриджет.

— Я всё равно говорю: могло закончиться хуже.

— Но не закончилось.

— Могло.

— Не могло.

— Я бы с ним подрался, если бы пришлось.

— Я знаю, Спарки. Ты доблестный воин.

Они умолкли, и я подождал, но в конце концов спросил:

— И что было дальше?

— В смысле, с Альфонсом? — спросила она.

— А о чём ещё я могу спрашивать?

— Ну, мы вывели его из леса, уговорили забраться на заднее сиденье и отвезли в ближайший приют для животных.

Я сказал:

— Ладно, хватит — что вы недоговариваете?

— Недоговариваем? Ничего. Альфонс был домашним.

— Полу-домашним, — поправил Спарки. — Ни один тигр никогда не излечивается от дикости полностью.

Бриджет пренебрежительно фыркнула:

— Альфонс был таким же диким, как тот тигр, который продаёт хлопья к завтраку. Как его зовут?

— Тони, — сказал я.

— В те времена я фанатела от Frosted Flakes, — сказала она.

Я спросил:

— «В те времена»? Когда это было — с Альфонсом?

— Лет десять назад. Мне было девять.

Спарки сказал:

— Вообще-то одну деталь про Альфонса мы всё же упустили. Замороженный крем.

— Точно, — сказала Бриджет. — По дороге в приют мы проезжали Dairy Queen, и я просто знала, что Альфонсу это понравится, — так что мы остановились.

— Ему понравились три больших рожка, — сказал Спарки. — Я был уверен, что его сейчас вырвет.

— Дедушка до ужаса боится, что ему придётся убирать за кем-то, кого укачало в машине, — сказала Бриджет.

— Я бы лучше просто выкинул машину и купил новую.

Она протянула руку и похлопала его по плечу:

— Но этот страх ненормальный — ведь с тобой такого никогда не случалось, милый.

Мне удалось отмотать разговор назад:

— То есть психический магнетизм у тебя уже был в девять?

Бриджет спросила у дедушки:

— А у меня когда началось?

— Магнетизм — когда тебе было семь, почти восемь. А то, что связано с животными, я впервые заметил, когда тебе было около четырёх.

Я вспомнил то, что они рассказывали об оленях, заглядывающих в их окна, о белках, которые ели у них с рук, и о лисе по кличке Кэри Грант, что составляла им компанию, свернувшись клубком на кресле-качалке на заднем крыльце.

Меня мучило чувство собственной неполноценности, и я сказал:

— Тебе семь, когда появляется магнетизм, а мне девятнадцать. Ты начала видеть Крикунов два года назад, а я увидел их впервые только сегодня. Ты — Доктор Дулиттл уже в четыре, а я ни разу в жизни ещё не разговаривал с животным.

Бриджет повернула голову и посмотрела на меня:

— Я уверена, что у тебя нет задержки развития, Куинн. Кем бы мы с тобой ни были, похоже, наши способности приходят к нам только тогда, когда они нам нужны. Живя в уюте и безопасности под крылом у чудесной компании монахинь, ты просто не нуждался в своих дарах так рано, как нуждалась я. И вообще, иногда животные мне кое-что сообщают, но они не разговаривают. Это скорее слияние сознаний — образы и чувства.

Я сказал:

— А-а. Подумаешь, слияние сознаний. Пустяки. Какие ещё у тебя есть способности?

— Боюсь, никаких. Нет у меня рентгеновского зрения. Летать не умею.

Я сказал:

— Ты обращаешься с пистолетом так, будто он — продолжение твоей руки.

— Это не дар. Это тренировка. Дедушка знает всё про оружие. Каждой девочке нужен свой Спарки.

Я сказал, обращаясь к затылку её дедушки:

— А вы научились всему про оружие, когда были «чем-то»… или когда были «чем-то ещё»… или когда были «каким-то третьим чем-то», о чём вы не говорите?

— Именно, — сказал он, как я и знал, что он скажет.

Построенный в те дни, когда машины делали из стали, а не из стеклопластика, лёгких сплавов и клея, тяжёлый Buick катился сквозь ночь с уверенностью поезда на рельсах — с успокаивающим рокотом. Казалось, внутри него мы будем в безопасности, даже если мир за окнами вдруг превратится в царство вечной тьмы и бесконечных ужасов.

Будучи по возрасту, обычаю и закону мягко изгнан из приюта — единственной семьи, которую я когда-либо знал, — я смутно чувствовал, что вокруг меня формируется новая семья. Нас роднили не кровные узы — и не сиротство, — а близость и необходимость встретить общую для нас троих угрозу. Сёстры «Матер Мизерикордие» давали нам любящую, но твёрдо упорядоченную матриархальную опеку, дарили устойчивость и поддержку — среду, в которой я процветал. Эта новая маленькая семья была куда страннее той, что обеспечивали монахини, но по-своему тёплой; её прошлое было клубком бечёвки, в каждом витке которой пряталась загадка.

С загадками мне было уютно. На них меня вырастили; и сам я был загадкой. Жизнь без загадок непостижима — как бутерброд, состоящий из одних только двух ломтей хлеба, — и слишком уныла, чтобы о ней даже думать.

Когда мы миновали городок Пикачо, гоня наше будущее на юг через пустыню Сонора — в сторону Ред-Рока и Риллито, — я затронул болезненную тему.