В день моего восемнадцатилетия, всего через шесть месяцев успешной работы, я смог позволить себе крошечную студию и съехать из приюта. Спустя восемнадцать месяцев в журнале я совершил роковую ошибку — и с тех пор бегу от тёмных сил.
Мне до сих пор жутко от того, что уже через сутки после той ошибки — за целую неделю до того, как её последствия стали очевидны, — у меня случился первый приступ того, что некоторое время я называл «странным магнетизмом», словно кто-то писал мою жизнь — не историю моей жизни, а саму мою жизнь, — кто-то, кто заранее знал: придёт время, когда мне понадобятся серьёзные деньги, чтобы ускользнуть от поимки.
Это была пятница в начале мая. Закончив свои задания на неделю, я взял выходной, собираясь не заниматься спортом, наесться греховных углеводов и до кровавых слёз пересматривать старые фильмы «Чужой» и «Терминатор». Вместо этого я заёрзал ещё до того, как успел съесть хоть один пончик в шоколаде, и почувствовал странную, настойчивую тягу сесть в свою видавшую виды Toyota и проверить лысую резину, выехав из города — в пустыню. Я отчётливо помню, как сказал себе: «Что я делаю? Куда я еду?» Потом перестал спрашивать, потому что понял: если заговорю чуть другим голосом и сам себе отвечу, называя пункт назначения, то окажется, что у меня множественная личность — к чему я никогда не стремился.
Оказалось, я направлялся не в город-призрак, а к своего рода перекрёстку-призраку — не из времён ковбоев и старателей XIX века, а из 1950-х. Участок шоссейной дороги стал ненужным после того, как построили межштатную трассу. Автозаправка Texaco, ресторан и большой ангар-квонсет непонятного назначения были оставлены на растерзание беспощадному пустынному солнцу, ветру, насекомым и времени. Я уже бывал там — за полгода до этого, схватывая вкус места, чтобы написать для Arizona! небольшой атмосферный очерк.
Большой щит на крыше ресторана десятилетиями выгорал под яростными солнечными лучами и был изрешечён пулями добрых старых парней, которые считали, что смешивать крепкую выпивку и огнестрел — отличный способ провести вечер на малоезженых просёлках. Как правило, жён, которые бы возражали, у них не было, а подруг, готовых предложить более приятные развлечения, — тоже. Из своих исследований я знал, что ресторан назывался «Придорожный гриль Сантинелло».
Я припарковался на растрескавшемся, выцветшем от солнца асфальте, достал из бардачка фонарик, вышел и подошёл к «Сантинелло». Окна выбили давным-давно, а входная дверь сгнила и слетела с петель.
Внутри копья солнечного света хлестали сквозь окна с восточной стороны, вынуждая тени отступать к западной стене зала, где они сгущались, будто сговариваясь. Кабинки, столы и стулья продали ещё в 1956-м — вместе с кухонным оборудованием. Ветер занёс внутрь мусор и десятилетия пыли.
Ни один герпетолог, которого я спрашивал, не смог объяснить, почему сюда приползли умирать с пару десятков змей — в основном гремучих. Когда я бродил здесь в прошлый раз, меня поначалу перекосило от ужаса, пока я не понял, что они высушены на воздухе, словно окаменевшие, и мертвы.
И всё же при этом повторном визите я осторожно переступал через них и вошёл туда, где была кухня. Всё ценное давным-давно вынесли, но у одной стены громоздились расколотые деревянные ящики, в которых когда-то возили апельсины и другие овощи-фрукты, а рядом валялись всевозможные пустые консервные банки.
В прошлый раз я ворошил этот хлам в надежде, что в нём найдётся крючок для трогательного абзаца о том, как корабль «Сантинелло» сел на острые скалы прогресса, а их труд всей жизни и мечты о лучшем будущем были у них украдены. В те первые времена моей журнальной карьеры я был энтузиастом, как щенок, и в своём рвении встряхнуть читателя ради эмоций мог выдать редкую, но позорную смесь метафор. Это было давно, и теперь я куда взрослее — потому что, когда я пишу эти строки, уже год как пытаюсь выжить, шаг за шагом открывая для себя истинную природу мира и привыкая к ней.
Итак, в то первое исследование, когда я копался в кухонном хламе, что-то яркое отразило луч фонарика и зацепило взгляд. Я потянулся, чтобы снять с предмета обрывок пожелтевшей бумаги и рассмотреть его целиком, — и потревоженный тарантул вырвался из мусора и шмыгнул мне по руке. Я знал, что он не ядовит, что не кусается, что про таких говорят: они спокойные и даже ласковые, что это, можно сказать, мохандас-гандиды мира пауков. Но когда к твоему лицу несётся волосатый паук размером с футбольный мяч — или, по крайней мере, так кажется, — «бей или беги» включается на полную мощность. Я шарахнулся назад, сумел сбросить зверюгу с руки — и тут же потерял всякий интерес к тому, что там блеснуло в мусоре.
А теперь, необъяснимо, я снова был здесь и светил фонариком — не в поисках тарантула, перед которым я не испытывал нужды извиняться, а в поисках той вещи, от которой паук меня тогда отвадил. Я нашёл её: очень старую монету — по блеску похоже, чистое золото.
Поворачивая тяжёлую монету между пальцами, я поражался: выходит, моё подсознание в тот день с тарантулом узнало, что это такое, и удерживало это знание месяцами. Но почему спустя столько времени меня вдруг дёрнуло вернуться сюда — оставалось загадкой ещё большей, чем то, как такая монета вообще оказалась в заброшенном ресторане на когда-то оживлённом перекрёстке, который теперь в четырёх направлениях вёл в никуда.
Я оставил мёртвых змей в их жутком покое и вернулся в город — в лавку, где покупали и продавали всё подряд: от французской антикварной мебели до японской бронзы эпохи Мэйдзи. Хозяин, Джулиус Шимски, знал всё, что только можно знать обо всём старом — о монетах, марках, живописи, — не в последнюю очередь потому, что ему было восемьдесят девять и он всю жизнь учился. У Джулиуса был белый венчик волос, как у монаха, брови пышные, как гусеницы-альбиносы, голубые глаза прозрачные, как вода в Эдеме, а лицо не избороздили годы — оно словно разгладилось, приблизившись к тому, каким он был, должно быть, прямо перед обрезанием. В очерке о нём в Arizona! он объяснял свои розовые щёки так: «Когда наполняешься знаниями о чём угодно, тебя раздувает». Я этот очерк не писал — Джулиус был не мёртвый, — но после того как прочёл, стал иногда заглядывать к нему поболтать.
Вообще-то это место больше чем лавка. Это двухэтажное здание из бетона и стали, облицованное кирпичом, задумано настолько огнеупорным, что даже Дьявол не смог бы выщелкнуть там искру разрушения кончиком пальца. Товаров внутри — на миллионы, поэтому попасть туда можно либо по записи, либо если Джулиус тебя знает. В любом случае вход — через тамбур с пуленепробиваемым стеклом, где тебя сканируют на оружие и только потом жужжалкой открывают внутреннюю дверь. В сорок один год, работая в другом месте, Джулиуса ограбили под дулом и ударили пистолетом по голове — и он построил лавку-крепость, потому что, как сказал в том профиле: «С паранойей я жить могу, но не с пулей в голове».
В ту пятницу за переднюю комнату отвечала его внучка Шарона — и, увидев её через стеклянный тамбур, я почувствовал себя вдвойне везучим. С её иссиня-чёрными волосами, тёмными глазами и безупречной расстановкой черт лица она из тех женщин, на которых нельзя долго смотреть, не утратив способности связно говорить, — или, по крайней мере, я не могу. Ей тридцать, на одиннадцать лет больше, чем мне, так что с её точки зрения я едва вышел из подросткового возраста, а с моей — она девушка моей мечты. Помимо прочего, она филателист — звучит куда сексуальнее, чем есть на деле; она знает всё о коллекционных почтовых марках. Как и её дед, она — губка для знаний. Не понимаю, почему она не замужем. Она относилась ко мне с той лаской, с какой тётушка относится к любимому племяннику, а я фантазировал, что однажды сделаю что-нибудь — спасу семью из горящего дома или выбью пистолет из рук обезумевшего террориста, — и она посмотрит на меня иначе и увидит во мне романтическую фигуру её мечты.
Она махнула мне и затем впустила внутрь. Я прошёл мимо группы ламп Tiffany и японских шкатулок с золотым лаком, датированных от эпохи Тайсё до эпохи Хэйсэй, и подошёл к прилавку. Между нами лежала витрина с редчайшими наручными часами. Будь я тогда более чуток к зловещей мелодии, которую судьба выбрала фоном для грядущего, я мог бы принять эти часы за знак того, что время у меня на исходе.
