Мой сверхъестественный дар, может, и созревал, но мозг застрял в позднем подростковом возрасте. Я так спешил предотвратить гибель «Матер Мизерикордие», что не был достаточно хладнокровен, чтобы предусмотреть: добыча, привыкшая быть хищником, а не жертвой, может ослепить меня.

Выключатель путевых ламп был в нескольких комнатах отсюда. Я не имел понятия, где искать тот, который включит здесь какие-то другие люминесцентные или лампы накаливания.

Чтобы человека в абсолютной темноте одолела дезориентация, не нужны минуты. Она мгновенно выключает гироскоп в голове: то, что впереди, кажется тем, что позади; очень скоро ты начинаешь ощущать, что пол — который ты, чёрт возьми, прекрасно знаешь, является бетонной плитой, намертво вдавленной в землю, — едва заметно движется под ногами, рыщет, как палуба корабля.

Нихилим. Щупальца и когти. Видит в темноте. Пожиратель сердец. Он должен был приближаться. Приближался.

Я вертелся на месте, выставив Glock перед собой, наклоняя голову то влево, то вправо, то влево, прислушиваясь к шагу, к шороху, к выдоху. В водопроводной трубе прогремели пузырьки воздуха. Насос вздрогнул и заработал. Клапан открылся с тонким визгом. Я всё ещё вращался и услышал выдох, но тут же понял: это мой. Я задержал дыхание. Может быть, я услышал что-то ещё — помимо множества фоновых звуков, — а может, психический магнетизм подсказал мне сейчас. Я остановился и нажал на спуск один раз, второй, третий.

Что-то металлическое звякнуло о бетон, а следом раздался более глухой, тяжёлый удар. Я снова начал дышать, но не двинулся. Слушал. Ждал.

Через минуту или около того путевые лампы загорелись над головой. У моих ног лежала сестра Маргарет — голая, как в день своего рождения. Нихилимы не оставляют после себя чудовищный труп. Они умирают Ришоном, сохраняя тайну первой вселенной и сам факт своего вторжения в нашу.

Издалека, эхом по лабиринту, донёсся голос Бриджет:

— Куинн… Куинн… Куинн…

Таково было моё имя — данное мне тем, кого я не знаю.

Та ночь в приюте теперь уже на год позади, и Финикс — не город-призрак, который нам мельком открылся в видении. Земля ещё не стала гробницей от полюса до полюса.

Даже в самые ужасные минуты хорошие люди находят в себе новые силы и поднимаются навстречу самым мерзким испытаниям. Поэтому я надеюсь, что худшее из того, что мы предвидели, можно предотвратить — или оно вообще не случится.

По мнению сестры Терезы, она увидела демона в кабинете Хильды Детрих, и бедная сестра Маргарет была им одержима. Мы рассказали моей психотерапевтке о происхождении Нихилим — так, как нам было дано это понять, — но она предпочитала своё собственное объяснение и свою таксономию. Кто знает, не окажемся ли мы оба правы?

Сестра Маргарет, несмотря на вид её трупа, человеком не была — хотя власти никогда в это не поверили бы. Пусть некоторые полицейские и прокуроры, возможно, допускают мысль о бесовской одержимости, но ни один экзорцист ещё не изгонял нечистого духа пистолетом.

Следовательно, тело пришлось завернуть в брезент и вынести в переулок за «Матер Мизерикордие», после чего погрузить в Mercury Mountaineer. Поскольку выстрелы в подвале не донеслись до верхнего этажа, поскольку даже те, кто засиделся за учёбой, к одиннадцати соблюдали правило спать пораньше, и поскольку распорядок, по которому они жили, помогал им пережить все неловкие моменты последующих дней, приют и школа оставались местом счастливым — более того, счастливым, как не были уже много лет.

Мы пережили долгую ночь: выезд из города и подготовку могилы в пустыне. Наконец-то явилась давно обещанная буря насекомых и летучих мышей, усложнив дело.

Сестре Терезе нужно было выдумать историю, которая объяснила бы внезапное решение Маргарет покинуть орден бедных клариссинок. К счастью, её подготовка как психолога пригодилась тут куда больше, чем монашеская выучка. Иногда я думаю о священнике, который принимал её исповедь, и о том, что он из всего этого понял.

Из рассечения на лбу у Спарки Рэйнкинга успело вытечь немного крови, прежде чем надавливание уменьшило поток. Перед тем как отправляться в пустыню для погребения Нихилим, мы с помощью психического магнетизма нашли врача, жившего этажом выше своего кабинета, и он согласился зашить рану и дать антибиотики за пять тысяч долларов наличными. Ему был семьдесят один, он был, что называется, неравнодушен к спиртному, верил в самые разные теории заговора и уверял, что видел НЛО восемнадцать раз, но работу сделал хорошо.

История об Оазисе разлетелась по всему миру, вдвое подняв рейтинги кабельных каналов, которые процветали на превращении скандалов — и без того почти невероятно скандальных — в сенсации. Некоторых из порочных гостей Оазиса СМИ заклеймили и уничтожили, но других, столь же злых, яростно защищали, несмотря на лавины доказательств. Как всегда в эти странные времена, правосудие срывали так же часто, как и вершили, и кое-кто из самых мерзких виновников сумел превратиться сначала в жертв, а потом и в мучеников; подозреваю, что через несколько лет некоторых станут считать героями.

Пантея, Бриджет, Спарки, Уинстон и я по-прежнему в розыске у ISA. Мы живём в бегах — фигурально выражаясь. На деле это скорее неторопливая прогулка, иногда ускоренная ходьба, потому что наши способности всё крепнут. Мы пользуемся множеством имён и меняем внешность тонко, но ловко.

Но ещё полезнее, чем маскировка, — дар, который развили трое из нас и который мы называем проекцией личности. Фокус похож на тот, что используют Нихилим. Если я хочу, чтобы меня видели пятидесятилетним — пухлым и лысеющим, — я проецирую этот образ, и меня так и воспринимают. Вчера Бриджет была ведьминской старухой с бородавкой на носу, а Пантея сходила за татуированную байкерскую девчонку. Эту силу можно распространять и на нашу свиту, которая, разумеется, состоит лишь из Спарки и нашего пса-спутника. Уинстон может сойти за любую породу, какую мы ему подумаем, но кота из него мы ещё ни разу не сделали.

Я уже не тот беззаботный Куинн Киксильвер, каким был, когда писал для журнала Arizona!, боялся многоэтажных парковок и фантазировал, будто мой отец — мафиозный босс, а мать — бывшая супермодель, теперь обезображенная и живущая с мешком на голове. И мне нормально — не быть тем парнем, потому что тогда я никого не любил, а сейчас люблю. Тогда у меня не было семьи, а теперь есть — пусть и необычная.

И цели у меня тогда тоже не было — разве что стать романистом. Я почти уверен, что быть романистом мне бы не понравилось. Раньше я думал, что писатель-романист способен изменить мир. Возможно, кому-то это удаётся, но, возможно, они столь же часто влияют на него к худшему, а не к лучшему. В конце концов, они тоже люди.

Сейчас миру нужнее спасение, чем перемены. И мы делаем что можем: выслеживаем Нихилимов и, когда удаётся, уничтожаем их — отряд охотников на вампиров, которому не нужны ни чеснок, ни привычные деревянные колья.

Несмотря на то что Бриджет и Пантея предвидели трагедию, пока что мы все выжили.

Пожалуй, самая большая разница между прежним мной и нынешним — злость. В старые времена она почти не тревожила меня. Теперь она способна вцепиться когтями по-настоящему глубоко, и я должен следить, чтобы праведный гнев не оборачивался чем-то более тёмным. Я понимаю, почему мир устроен именно так: у нас должна быть свобода воли, мы должны быть больше, чем муравьи, и мы обязаны знать зло, если хотим знать и добро. Но иногда ночами мне не даёт уснуть уверенность: даже если бы Нихилим не существовало, зло расцветало бы ничуть не меньше, чем сейчас. Слишком многие жаждут власти над другими — их разум становится автономной зоной, куда не допускают никаких истин, кроме собственных убеждений, — и пусть немногие когда-нибудь обретут богатство и силу Боди Эммериха, в погоне за этим они сведут себя с ума. Моя злость должна навсегда оставаться щитом, а не оружием. Любовь — единственный деревянный кол, способный изменить злое сердце; мы должны точить его и держать наготове во имя тех, кого потеряли, — таких, как Литтон Ормонд и Энни Пайпер. Злость и действия, которые она подталкивает совершать, должны быть оставлены для тех, чьи сердца не отступят от идолопоклонства перед властью. Как странен мир и вся жизнь в нём. Как странен я. И как ещё страннее — таинственно, чудесно, — что вообще есть мир, есть я, есть ты.