Мы снова помолчали. Если бы она была лишь тем, кем казалась, лишь человеком, она была бы странной птицей.

Она поняла, что должна сказать больше.

— Трагедия. Я часто думаю об Энни.

— Да, представляю. — То, что я сказал дальше, было правдой — насколько доходило. — Её нашли.

Сестра Маргарет быстро подняла глаза — и тут же опустила взгляд на свои руки, прижав их друг к другу, будто в мольбе.

— Сестра, разве вам не интересно, где её нашли?

Она кивнула.

— Хочу знать… но боюсь услышать.

— Почему вы боитесь?

— После стольких лет…

— Да?

— Как эти новости могут быть хорошими?

— Вот сейчас вам и пригодится способность к вере. Энни держали в отдалённом месте в округе Пайма — в том, которое называют Оазисом.

Она снова встретилась со мной взглядом.

— Там же держали Кейко Исигуро. Чтобы пользоваться ею. Насиловать и иначе издеваться.

Сестра Маргарет закрыла лицо руками.

Когда показалось, что она может просидеть так столько, сколько ей позволят, я сказал:

— Руки нам даны не для того, чтобы прятаться от уродства мира, сестра.

Опуская пальчатую вуаль, она посмотрела на меня — и этот взгляд был сделан плохо, слишком чрезмерно, словно карикатура на робкого и простого человека. Лицо у неё стало пустым и безучастным, глаза — пустыми, как у простушки; а простушкой она точно не была.

— Сестра. Legis naturalis propugnator. Что это значит?

Её поза пустоты рассыпалась, обмякшие черты напряглись, но она изобразила недоумение.

— Aluf shel halakha. Что это значит? — спросил я.

Она знала — но не хотела произносить, будто эти слова были заклинанием, которым она уничтожит себя.

Я шагнул к ней и протянул руку.

Она уставилась на мою ладонь, пока не поняла: я не отступлю. И снова, приняв роль робкой и послушной служанки Истины, сделала то, чего я требовал, — взяла меня за руку.

Из своего убежища под столом Уинстон наблюдал за сестрой Маргарет. Теперь я видел её — и она видела себя — глазами пса. Потрясённая, она сжала мою руку крепче, и это потрясение так её расшатало, что маскарад дал трещину. Уинстон увидел, я увидел, сестра увидела: два её пальца превращаются в тонкие щупальца, и я почувствовал, как одно обвивается вокруг запястья — податливое, скользкое, холодное.

Я отпрянул, разорвал контакт, и у меня само собой вырвалось:

— Нихилим!

Это одно слово заставило Спарки шагнуть к нам — и спровоцировало куда более впечатляющую и неожиданную реакцию у того, что притворялось сестрой Маргарет. Оно прекратило притворство. Покаянное лицо religieuse рухнуло в жадную пасть крючкового червя, будто оно съело собственную фальшивую физиономию. Что-то бледное и колючее металось, кружилось глубоко внутри беззубого рта — возможно, острый, раздирающий язык. С шипением тварь взметнулась с кресла. Шесть отростков каждой изменившейся кисти схватили другое офисное кресло и швырнули его. Спарки увернулся, а мы потянулись к кобурам. Зверь рванулся вперёд, сбил Спарки с ног. Голова старого воина ударилась об угол стола — и кровь брызнула густыми пятнами. Страннее всех бесов всех наших снов, ищущих, кого бы пожрать, Нихилим рванул дверь и исчез в вестибюле.

Тварь, должно быть, испытывала жгучее удовольствие от обмана — жить среди сестёр за личиной одной из них, выбирать среди их любимых детей тех, кому достанутся смерть и страдания. Я подумал: кто ещё, кроме Энни, Кейко и Литтона, мог стать жертвой того, что называлось Маргарет? И кто будет следующим?

Половина сестёр жила на первом этаже, но все сироты и остальные монахини размещались наверху, на втором. Тварь была сильна, когти — остры, цель — кровавое разрушение. Оказавшись на свободе в здании, она убьёт каждого ребёнка, который попадётся ей на пути, — чтобы заявить: ни одно сердце не свято и единственная награда за невинность — насильственная смерть.

Я очутился в вестибюле, глядя на открытую лестницу, которая вилась в тени ко второму этажу. Казалось, тварь направляется туда, но потом она развернулась вправо, в основной коридор первого этажа, — и исчезла.

За поворотом я увидел монашеский хабит, который Нихилим разорвал, как тончайшую бумагу, и бросил. Впереди слева дверь, закрываясь под собственной тяжестью, качалась. Я знал: за ней лестница в подвал.

С пистолетом в руке я ступил на площадку. Нихилим ушёл вниз, в темноту, — очевидно, ему не нужен был свет, чтобы видеть. Я нащупал выключатель на стене, и в упавшем свете бетонные ступени вздулись из мрака.

Я заколебался, преследуя добычу. Сиротам было запрещено спускаться в нижний мир, хотя время от времени мы ходили туда маленькими группами — больше из духа приключения, чем из непослушания. Для такого большого здания, как «Матер Мизерикордие», требовались сложные механические системы, и подземный мир был лабиринтом труб, насосов, котлов, печей, чиллеров и прочих таинственных машин, названий которых я не знал. Там было бесчисленное множество мест, где монстр мог притаиться и броситься на меня так внезапно, что я не успею даже вскинуть оружие.

И тут я пережил момент Пантеи: мой дар созревал, добавляя к себе яркую ясновидческую вспышку. Я увидел, как нечисть достаёт из-за большого резервуара с перегретой водой разводной ключ с длинной рукоятью — там она спрятала этот инструмент ещё давным-давно. Я увидел, как она движется через путаницу водопроводных и канализационных линий и электрических кондуитов, сутулясь, проходит мимо ряда щитков. Я увидел, как она наклоняется и надевает губки ключа на шестигранную муфту в месте соединения труб. И вдруг видение перемотало вперёд. Яростная сине-оранжевая вспышка. Стёкла на верхних этажах вылетают наружу. Огонь, бурлящий в коридорах. Нихилим собирался наполнить подвал природным газом. Удовольствие от того, что он зарежет нескольких детей, — ничто по сравнению с радостью, с какой он зажарит их всех.

Держа пистолет обеими руками, я поспешил вниз по лестнице и нашёл два выключателя на стене. Первый зажёг свет в комнате вокруг меня, второй включил длинную цепочку путевых ламп, закреплённых на потолочных балках.

Психический магнетизм. Я сосредоточился на мысленном образе Нихилима и двинулся вперёд осторожно — так быстро, как осмеливался, — под цепочкой ламп, каждая примерно в пятнадцати футах от другой; моя тень то раздувалась, то сжималась, то раздувалась, то сжималась.

Подвал приюта и школы — как тот изнуряющий лабиринт комнат, который в снах о погоне за Смертью разгоняет сердце спящего до разрыва, пока он не проснётся, весь в поту, с криком, застрявшим в горле. В ту минуту казалось, будто его построили и оснастили специально затем, чтобы дать Нихилиму бесконечное количество укрытий. Путевые лампы высвечивали только центр каждой комнаты, оставляя тени ползать по дальним углам.

Когда я приблизился к проёму, вторая ясновидческая вспышка ударила так, что я застыл на месте: летний день, залитый солнцем дворик-патио, инвалидная коляска. В коляске сидел я — парализованный; я запрокинул голову и смотрел, как по небу кружат птицы. Левую руку мне ампутировали, правый глаз удалили и зашили. Лицо было страшно обезображено.

Иногда такие видения показывают то, что может случиться, а не то, что неизбежно случится. Так говорила Пантея. Но, с другой стороны, возможно, сбудутся оба предвидения: школу разнесёт газовым взрывом — и меня, то, что от меня останется, — зашьют и залатают, чтобы я прожил годы, прокручивая в голове сценарии, где я не облажался.

Когда видение прошло и я смог собрать храбрость, я прошёл в проём низко и быстро, впереди — Glock. Я сдвинулся боком, прижал спину к стене справа от двери и просканировал комнату. Ничего. Только шум воды в трубах, щелчки реле, негромкое мурлыканье маленьких моторов и тик-тик-тик чего-то.

Я двинулся дальше — потому что поборники естественного закона обязаны двигаться дальше, даже если им отчаянно не хочется. Ещё через две комнаты я оказался так глубоко в нутре подвала, что вход, через который я спустился, и наружный выход, который лежал впереди, были на равном расстоянии. И вот тогда свет погас.