Ну что ж. Даже я — при всех моих ограничениях — уловил из ответа Хакима два урока. Во-первых, ошибка — думать, будто ты знаешь внутренний эмоциональный ландшафт человека по тем внешним сигналам, которые, как тебе кажется, он посылает. Во-вторых, извиняться можно за то, что сделал ты сам, но только дурак извиняется за то, что сделали другие: у него нет на это полномочий. И я уходил из трейлера с ощущением дурака — пусть и дурака с лучшими намерениями. Я утешался тем, что, хотя я и подтолкнул Хакима искать глубокий смысл там, где он его никогда не найдёт, — НЛО, Серые, Синие, материнские корабли, похищенные, которым делают ректальные осмотры чокнутые пришельцы, — по крайней мере я подарил бедняге ощущение чуда. Со временем чудо может привести к более высокому чувству — благоговению: когда ум склоняется перед почтением к тому, что по-настоящему велико и истинно.

Когда я подошёл к Спарки и Бриджет у Explorer, Бриджет сказала:

— Уинстон будет в восторге. Мы пахнем как окорока, запекающиеся в духовке. Что это вообще было — обнимашки?

— Он говорит, что обязан своим счастьем мне. Конкретнее — мне-младенцу.

Спарки нахмурился:

— Счастьем?

— Оно заразно, правда? — сказал я. — Я зашёл туда мрачнее тучи, а вышел такой беззаботный, что хочется танцевать. Ладно, поехали к Бейли Белшаззеру. Дневного света ещё полно, но мне хочется успеть выбраться из Пептоу до того, как поднимется занавес на шоу жуков и летучих мышей.

Глядя куда-то мимо нас, в сторону трейлера, Спарки сказал:

— Это ещё что?

«Это» был Хаким: он торопился к нам, держа смартфон высоко над головой, словно олимпийский факел. Здесь, в этой глуши, у него ловила связь. Видимо, дело было в одной из спутниковых тарелок на крыше.

— Только что звонил Джон Чинг. Вы не можете ехать к Бейли, — предупредил Хаким. — Не сейчас. И вообще — никогда. Вертолёт вёз агентов ISA. Восемь или девять ублюдков. Они уже у дома Бейли. Они реквизировали его внедорожник и две патрульные машины шерифа. Наверняка они будут здесь, как только смогут найти кого-то, кто скажет им, как добраться до меня. А это случится не сразу, потому что люди Пептоу с такими, как они, дел не имеют. Вам надо сразу ехать к Пантее. Бейли и сам отправил бы вас к ней после того, как вы побывали бы у него. Пантея ждёт вас уже несколько недель.

— Недель? — сказала Бриджет. — Мы же не знали, что приедем сюда, до вчерашнего дня.

— Да, но Пантея видит.

— Видит что?

— То, что видит ясновидящая, когда ясновидящая видит сон.

— Ну да, конечно. Глупо с моей стороны — не понять.

— Вам надо к Пантее. Она ждёт вас. С ней вы будете в безопасности. Никому и в голову не придёт искать вас там.

Я был уверен, что это правда: даже мне самому никогда бы не пришло в голову искать меня там — где бы ни было это «там».

— Ладно, хорошо, но я не знаю никого по имени Пантея. Какая ещё Пантея?

Хаким посмотрел на меня с раздражением и изумлением: он не мог понять, как чудесный младенец со звёзд может быть таким несообразительным.

— Какая Пантея? Какая Пантея? Пантея Чинг, разумеется!

Уинстон наконец понял, зачем вообще нужна игрушка. Пока мы ехали от форпоста Хакима к дому Пантеи — куда уфолог направил нас, размахивая руками с чрезмерным усердием, — пёс лежал на заднем сиденье рядом со Спарки, без умолку пищал белым ягнёнком и при этом радостно шлёпал хвостом по сиденью.

— Знал я одного парня, — сказал Спарки, — хотел защитить детей, завёл сторожевого пса, который полностью оправдывал своё название. Попробовал бы ты дать ему игрушку — он бы тебе руку откусил и съел.

— Опасная штука — такая собака рядом с маленькими детьми, — сказал я.

— Не с этими детьми. Эти мелкие были крепкими засранцами. Пёс их уважал до глубины души.

Пока дневной свет косо ложился на неподвижную, бесцветную землю, короткие тени низких кактусов и мескита кололи почву; но привычное и надёжное однообразие пустынного дня на этот раз не собиралось держаться до ночи. С юго-запада накатывала тёмно-серая приливная волна громовых башен, насаженных на шквальные облака; скоро она должна была утопить солнце. Впредь грозы горячий воздух начал остывать, а его слабый щелочной запах выветривался.

Пантея, дочь Джона Кеннеди Чинга, не жила ни в одном из пяти домов семьи в окрестностях «Станции Чинга». Она поселилась за смутной границей Пептоу — в том безлюдном пригороде, который, как я выяснил из своих разысканий, местные называли «Пустошью Мёртвого Дэна», хотя сам Дэн так давно исчез в пыльных бурях истории, что никто уже не помнил, кем он был, когда жил и как умер. Дом Пантеи стоял в конце гравийной дороги: большой утеплённый квонсет-хат — полукруглый ангар времён начала Второй мировой — она превратила в жилище. Говорили, что когда-то правительство проводило здесь секретные эксперименты, о которых никто не смел говорить вслух; они привели к тринадцати смертям и к токсическому заражению почвы, на устранение которого ушло больше полувека. Слухи утверждали, будто непредвиденным итогом экспериментов стала мутация шестиногих иерусалимских сверчков в чудовищ размером с таксу — с зубами, которые крошили кость так же легко, как плоть, — и что этих тварей пришлось выжигать огнемётами и косить из пистолетов-пулемётов в отчаянной трёхдневной войне с жуками. С тех пор прошло восемьдесят лет, и никто не видел подобных страшилищ. Значит, что бы тут ни происходило на самом деле, история со сверчками была апокрифом — не более убедительным, чем слух о том, что примерно в те же годы где-то в другом месте разработали атомную бомбу в рамках программы под названием «Манхэттенский проект».

К изогнутой крыше были прикреплены три спутниковые тарелки. Как и Хаким, хозяйка считала связь делом первостепенной важности.

Теперь Пантее было тридцать. В восемнадцать она отдалилась от семьи, потому что предвидела: однажды ночью её убьют нечеловеческие убийцы, — и она не хотела, чтобы родственники стали сопутствующим ущербом. Когда Хаким Каспар закончил объяснять нам дорогу, он подмигнул, рассказывая о нечеловеческих убийцах, и сказал:

— Пантея — немного чудачка, но на этой территории таких хватает. А в целом, если не считать всей этой ерунды про нечеловеческих убийц, она — замечательная леди и настоящая ясновидящая.

Услышав, как подъезжает Explorer, Пантея ждала нас в открытом дверном проёме квонсет-хата. Ростом она была метр пятьдесят с небольшим и весила, наверное, килограммов сорок с хвостиком; красивее любого пустынного цветка — а в пустыне немало таких, что ослепляют. Будь у неё уши чуть более заострёнными, я бы решил, что в её ДНК есть эльфийская примесь: голубые глаза были очень большие и настолько прозрачные, что в радужке просматривались сияющие складки слоистых мышц.

Хотя телосложением она напоминала подростка, а лицом — невинного ребёнка, присутствие у неё было бесспорно властное. Она стояла, расставив ноги, в кроваво-красной тунике и серых джинсах, заправленных в чёрные армейские ботинки. Чёрные волосы были коротко и лохмато подстрижены, кулаки упирались в бёдра — так, словно она была уверена, что при необходимости сможет джекичанить нас всех, если мы окажемся угрозой.

Когда мы вышли из Explorer, она велела привести Уинстона. Освободившись из внедорожника, он помчался по твёрдому, как камень, грунту, пронёсся мимо Пантеи и влетел в квонсет-хат — как будто когда-то уже жил здесь и теперь рад вернуться домой.

Пантея посмотрела каждому из нас в глаза и кивнула, словно подтверждала нашу личность каким-то шестым чувством.

— Куинн, Бриджет, Сайлас, который зовёт себя Спарки. Я знала, что вы придёте. Отряд теперь в сборе.

— Отряд? — сказал я.

— Один из многих, но не менее важный, чем остальные. Каждый из нас — aluf shel halakha, и на каждом лежит большая ответственность.

— Мы в походе за святыней, — сказал я.

— Это не так просто, как «поход за святыней», — сказала Бриджет.