— Разве не поход? — спросил я у Пантеи-ясновидящей.

— Возможно, поход. Но не только поход.

Меня это не устраивало.

— Мы находим эквивалент Святого Грааля, Ковчега Завета, кладбища слонов — и на этом всё закончено.

Спарки сказал:

— А это что значит — aluf какой-то там?

— Когда вы поймёте, зачем вы есть, — сказала Пантея Чинг, — вы поймёте и смысл этих слов.

— Зачем я есть? Мама с папой хотели ребёнка — вот и всё, зачем я есть. А теперь, пожалуйста, мисс Чинг: что значит aluf шель халибут?

— Сейчас для вас — ничего. Со временем будет значить.

Раздражённый тем, что теперь он оказался на той стороне загадочных фраз, которыми он с Бриджет нередко кормили меня, Спарки сказал:

— Это был простой вопрос.

— Простых вопросов не бывает, — ответила ясновидящая. — Бывают простые ответы, и некоторые из них лучше распознать самому. Впрочем, некоторые отряды предпочитают говорить aluf shel teevee chok. Другие — Legis naturalis propugnator. Смысл один и тот же.

— И какой же смысл? — спросила Бриджет.

— Сопротивляйтесь, — сказала Пантея.

— Сопротивляйтесь чему?

— Не нужно спрашивать то, что вы уже знаете. Заходите, заходите. ISA будет насыщать округ агентами, но у нас ещё есть несколько часов, прежде чем они начнут вышибать мою дверь. Вы должны увидеть то, что я рисую во сне. Вы узнаете это.

Я начал понимать, что это будет не тот день в моём календаре, когда я узнаю, кто мои родители, — или хотя бы что-то о них. Темой дня была другая вещь: странная, осознающая себя Судьба, которая связывает человеческие жизни неожиданными нитями. Отряд Чинг-Рэйнкинг-Киксильвер сошёлся чем-то большим, чем психический магнетизм; но любая попытка определить, что именно скрывается за «чем-то большим», увела бы меня либо в неразрешимую тайну человеческого существования, либо в холодные воды одержимости Хакима Каспара.

Что до второй крайности: когда мы последовали за Пантеей в квонсет-хат, она словно услышала мои мысли — хотя, вероятно, просто играла роль ясновидящей отряда, лишая нас того доверия, которое мы могли бы по ошибке отдать разговорам о материнских кораблях и пришельцах «не отсюда», серых или любых других цветов.

— Это не про инопланетян из других галактик, не про дальний рукав нашей собственной и не про луну Сатурна. Это всё для кино. Если бы наши противники были просто злыми пришельцами, я бы радовалась. Но война, в которую нас призвали, старше самой Земли и старше звёзд, и у нас нет выбора: мы должны отдать себя нынешней битве. Война началась раньше Вселенной — как и наши враги.

Как это похоже было на безумие в тот момент, когда Пантея произнесла эти слова.

Как я уже писал, я считаю каждого человека в той или иной степени чудаком. Это может быть верным лишь в том случае, если наше предположение о существовании некоего стандарта нормальности ошибочно. А я уверен, что оно ошибочно. Человеческий род стоит на вершине всех форм жизни потому, что, как бы ни старались социологи, политики и прочие их породы разделить наш вид на группы интересов, фракции, классы и племена — так удобнее нами управлять, — в действительности наша величайшая сила в уникальности каждого из нас. Эйнштейн своим гением может открыть нам многое о механике Вселенной, а ребёнок с синдромом Дауна своей глубокой мягкостью и смирением может научить нас, как отчаянно этому тревожному миру нужна доброта. Каждому есть что дать.

Кроме социопатов. Эти пустые души не обладают подлинными человеческими чувствами — кроме жажды власти, — зато превосходно их изображают. Некоторые говорят, что социопатов может быть до десяти процентов среди людей. Одни — уличные отморозки, которые убьют вас за содержимое кошелька или просто ради острого ощущения. Другие — из самых элитных и привилегированных слоёв общества.

Хотя заявление Пантеи о том, что наши противники старше Вселенной, звучало как бред, я знал: она не социопат. Мне почти невозможно было представить, чтобы Джон Кеннеди Чинг произвёл такую. Но безумие — не то же самое, что социопатия, и его возможность таится в каждом сердце. Освенцим, Дахау, Бельзен. Поля смерти Камбоджи. Десятки миллионов, убитые Сталиным, Мао. Когда лихорадочная политика и безумная идеология сплетаются, те, кто не прочно закреплён в убеждениях, на которых держится цивилизованное общество, могут быть подхвачены и унесены — стать частью шторма безумия, что опустошает всё вокруг. Когда она говорила о войне, что бушевала ещё до того, как образовались звёзды, казалось, она купила какую-то сектантскую веру, которая может привести к фанатизму и помешательству.

Однако в доме Пантеи мы с Бриджет увидели: наш утренний опыт — то, что мы увидели, когда зеркало будто втянуло нас в другой мир, — повторён на стенах передней комнаты. Если эти фрески были частью безумия Пантеи, значит, и мы тоже были безумны.

Как мы вскоре узнали, квонсет-хат, обращённый входом строго на восток, а задней дверью — на запад, был устроен как дробовиковый домик — без коридоров: сначала большая гостиная; дальше, за дверным проёмом, меньшая столовая; затем ещё дверь в кухню; за кухней — ванная; за ванной — гараж, где наготове стоял винтажный Range Rover.

Первое помещение — гостиная с кругом из шести кресел и маленькими столиками к ним — также включало большой регулируемый чертёжный стол с высоким вращающимся стулом, шкаф, где Пантея хранила кисти и краски, и пару мольбертов, на каждом из которых был закреплён незаконченный холст.

Судя всего лишь по этим двум незавершённым работам, я решил, что Пантея Чинг невероятно талантлива. Увы, картины поваров-жарщиков Фила и Джилл Бин — он со стоячими фиолетовыми шипами вместо волос и выбритыми бровями, она со стоячими зелёными шипами, в чёрной пижаме и красных туфлях, — на их фоне были куда менее впечатляющими. Если бы мои друзья-близнецы побрили головы наголо и покрасили кожу в синий цвет, а художественный истеблишмент решил бы, что они продаются, то две их картины, которые я купил и которые сейчас висели в служебных туалетах журнала Arizona!, взлетели бы в цене и обеспечили мне безбедную старость. Однако я был вынужден признать: такой куш теперь казался мне ещё менее вероятным, чем то, что охотник на чудовищ доживёт до пенсии.

Квонсет-хат был большим, и передняя комната — безусловно самое просторное помещение — имела, наверное, метров восемнадцать на восемнадцать. На длинных северной и южной стенах располагались две половины фрески, которую, как Пантея утверждала, она написала во сне.

— Каждая стена завершалась в течение нескольких недель, — сказала Пантея. — Я часто просыпалась ночью и уже работала над этим. Иногда днём меня накрывало такой усталостью, что я ложилась, засыпала — а потом просыпалась через несколько часов и обнаруживала себя с тележкой, на которой сверху уже разложены кисти и тюбики акрила, — и я писала лихорадочно, не отрываясь.

Мы прошли влево от входной двери, к длинной южной стене, где начиналась восьмифутовая фреска: в ярчайших деталях она изображала то, что я увидел утром в зеркале ванной мотеля. Тогда это был трёхмерный подземный мир с движущимися обитателями. Здесь — двумерная неподвижная картина, но страсть и мастерство художницы придавали ей тревожную мощь. Лабиринт туннелей, сюрреалистическая архитектура. Мёртвые, свисающие со стен или лежащие на катафалках, призрачный свет, льющийся из их раскрытых ртов и запавших глаз. Пожирающие упыри.

Были и другие ужасы, которые я лишь наполовину успел осознать, проваливаясь в мир зеркала, — сцена с тщательностью полотна Иеронима Босха, но страшнее всего, что Босх мог бы придумать.

Пантея написала это за недели до того, как нас с Бриджет на краткий миг втянуло в видение этого жалкого, опасного будущего — если это было будущее.

Фреска продолжалась на северной стене. Толпы перепуганных, голых людей метались в тёмном железнодорожном тоннеле, по которому грохотали товарные вагоны-скотовозки, набитые приговорёнными. Горящий город, жестокое насилие на каждом углу. Визжащая лошадь, тащащая пылающую колесницу. Рыдающая женщина с окровавленным младенцем на руках. В этом городе конца времён Крикуны двигались среди насильников и убийц — словно не просто наблюдая, а наставляя, подталкивая, поощряя. И всё же мы дошли до того, что потрясло нас сильнее всего, увиденного в этой фреске. Над умирающим городом, в дымном небе, оранжевом от отблесков огня, — как две бледные луны — парили моё лицо и лицо Бриджет; мы смотрели вниз на разрушение и зверские убийства с выражением, которое почти наверняка было у нас в тот миг, когда мы заглянули в зеркала мотеля и нашли себя падающими в бездну.