Ладони защипало. Левую я промокнул о рубашку, правую — тоже.

Этот уровень был больше, чем и без того немалая площадь, отведённая под коллекцию автомобилей на первом этаже. К тому же он, по-видимому, был в какой-то мере смещён относительно верхнего: мы не нашли никаких следов шахты, по которой Buick Woody опускали в ещё более нижний слой сооружения.

Две самые интересные комнаты были в конце коридора — первая слева. В нише располагались афиша и касса домашнего кинотеатра: роскошный шедевр ар-деко с египетской темой. Литые бронзовые кобры вместо дверных ручек. Две фигуры Тутанхамона в натуральную величину, покрытые сусальным золотом, словно приветствовали нас в кино Смерти. Каменные колонны, иссечённые иероглифами. Литые бронзовые барельефные панели на стенах фойе, изображающие богов Древнего Египта — Баста, Хора, Исиду, Осириса, Амон-Ра. Впечатляющий зал. Пять рядов по восемь плюшевых кресел в каждом, спускающихся к порталу сцены; по бокам портала — покрытые сусальным золотом статуи Анубиса высотой в девять футов, бога гробниц и взвешивателя сердец мёртвых: человеческое тело, голова шакала; в этой трактовке глаза и ногти у него были из полированного оникса. Повсюду богатый рубиново-красный ковёр с узором из стилизованных золотых скорпионов, с поднятыми острохвостыми жалами.

Яркий стиль и навязчивая детализация передавали ту игривость, с которой Боди Эммерих начинал строить своё убежище, и одновременно — если смотреть теперь, спустя годы, в свете последовавших событий — выдавали, что уже тогда в его подсознании были посеяны мрачная мистичность и тревожное влечение к власти, заключённой в праве распоряжаться смертью. Это смертоносное зерно со временем пустило бы глубокие корни и дало бы ядовитую листву.

Когда мы осторожно вышли из кинотеатра, погасив за собой свет, непрекращающиеся тишина и неподвижность уже так расцарапали нам нервы, что мы, пожалуй, даже обрадовались бы внезапному столкновению с превращёнными в зомби последователями Света — теми, кого Эммерих называл «детьми души».

Слева, в конце коридора, закрытая лестница вела вниз — к каким бы ещё уровням она ни шла. Прямо напротив театра, за дверью, которая казалась неуместной из-за своей простоты, оставалось последнее помещение на этом этаже — ещё не исследованное.

Бриджет смело направилась к нему. Вдруг мне стало так, будто я во сне: богато отделанные пол, стены и потолок словно сходились под неверными углами, а голову заполнили призрачные голоса — такие тихие, что я не мог разобрать ни слова, — голоса какого-то легиона за дверью. Я прошептал предупреждение — «Бриджет, подожди!» — намереваясь взять на себя последствия того, что первым войду в эту комнату. Она посмотрела на меня так, что было ясно: она не сомневается в моей рыцарственности — и не отступит в сторону, как какая-нибудь смиренная девица. Уинстон с огромным интересом обнюхивал полудюймовую щель между дверью и порогом. С той размеренной невозмутимостью, которая позволяла ей кормить тигра мороженым без страха и входить на террористскую фабрику бомб с уверенностью, что она выйдет оттуда живой, Бриджет повернула ручку.

Дверь была заперта.

Когда Пантея коснулась Бриджет, запор уже не держал, и ручка повернулась.

В темноте светились мягкие янтарные огоньки в нескольких местах — каждый давал лишь часть того света, что дала бы скромная поминальная свеча, — и помазывали мрак странной святостью, словно эти ровные язычки пламени были бесплотными душами. Доверяя своей интуиции, Бриджет не влетела внутрь и не юркнула в сторону, а осталась на виду, на ощупь нашла выключатель на стене и зажгла больше света.

Двенадцать мёртвых тел, одинаково одетых в белое, лежали на катафалках — три ряда по четыре в каждом. Когда мы все вслед за Бриджет вошли в эту точную геометрию трупов, я ощутил отвратительный, едкий запах. Сначала я отказался даже гадать, откуда он, потому что чувствовал: любые догадки неизбежно приведут к тому, что меня вывернет.

Если присмотреться, открывалось нечто худшее, чем трупы в морге, — хотя вскоре выяснится, что это окажется наименьшим из ужасов, которые Оазис ещё готов был показать.

Прямоугольники, на которых лежали семь мужчин и пять женщин, вовсе не были катафалками. Они были сделаны из ДСП, ламинированной белым меламином — чтобы легче было мыть. Поверх лежали трёхдюймовые виниловые надувные матрасы и виниловые подушки: эти двенадцать плит служили кроватями. Спящие продолжали видеть сны, несмотря на внезапно ставший ярче свет и на непрошеных гостей; их не заворачивали в саваны — на всех были одинаковые белые пижамы. Лежа на спине, девять из двенадцати спали, сложив руки на груди — видимо, в том положении, в каком и засыпали; у троих руки соскользнули вниз вдоль тела, ладони были обращены вверх, как у просителей.

У каждой кровати стоял кислородный баллон; шланг от него опускался в другое устройство — серый ящик: фут на фут, высотой в два фута. Именно индикаторы на этих ящиках и давали те двенадцать слабых огоньков, похожих на духов, что плавали в темноте, когда Бриджет впервые открыла дверь. Из каждого ящика шланг выходил дальше и тянулся к спящему, подавая кислород в носовую канюлю. Поскольку никто из лежавших не выглядел измождённым болезнью, я заподозрил, что этот серый блок добавляет в поток кислорода дозированное количество седатива — чтобы гарантировать: каждый из этих людей останется без сознания, пока кто-нибудь не придёт и не перекроет баллоны.

И снова я услышал призрачные голоса — мучимые люди кричали откуда-то со дна бездны. Слов я разобрать не мог, но я мог чувствовать боль в этих криках. Если во мне и впрямь зарождалась зачаточная телепатическая восприимчивость, то, значит, слышал я подавленные, бессознательные мольбы этих одурманенных спящих.

Каждый из двенадцати, кто лежал без чувств в этой спальне, был азиатского происхождения; всем было по тридцать-сорок. За аркой виднелось нечто вроде большой общей ванной комнаты.

Спарки тихо сказал:

— Эммерих ещё до того, как ушёл в затворничество, наверняка много работал с Азией. Может, его компании и сейчас там работают.

Хотя шептать, казалось, не было нужды, Бриджет всё равно прошептала:

— Но он же не мог набрать столько последователей с другого конца света. Он не рекламирует культ.

С уверенностью провидицы Пантея сказала:

— Это не его аколиты. Это обученные работники с особыми навыками. Они поддерживают работу механики этого комплекса.

— Но почему им нужно спать вот так? — спросил я. — Они же не все страдают бессонницей.

Пантея сказала:

— Это не оплачиваемые работники. Возможно, когда-то здесь был квалифицированный штат — в те времена, когда Оазис был местом кутежа. Когда он стал тёмным, а потом ещё темнее, когда Эммерих сполз в разврат и сюда приезжали влиятельные сообщники за такими впечатлениями, которые пресловутому педофилу Джеффри Эпштейну могли бы показаться заманчивыми, — обеспечить персоналом такую операцию стало бы всё труднее. А теперь найти квалифицированных ремесленников и техников, готовых работать в этом омуте безумия, должно быть невозможно. Эти люди — рабы. Их нельзя оставлять бодрствующими, когда Эммерих и остальные спят. Они могут сбежать — или убить хозяев. Их укладывают, будят и держат под присмотром дети души или кто-то ещё.

Она подошла к ближайшей кровати и указала на собачий ошейник на горле спящего.

— У всех такие. Похоже, в основном это медная сетка, а вот небольшой отсек — вероятно, там дисковая батарея, микроволновый приёмник и механизм наказания. Думаю, дистанционным пультом можно дать болезненный разряд. Посмотри внимательно ему на горло. Рубцовая ткань.

Спарки не мог понять, как можно подчиняться такой пытке.

— Почему они не сорвут ошейники?

— Не могут, — сказала Пантея. — Похоже, здесь нет пряжки и нет застёжки. Эти ошейники подгоняют под каждого человека и потом намертво фиксируют обжимным инструментом.