— У дедушки и своя интуиция невероятная. Я бы ему здесь доверилась, Куинн. Барт.

— В любом случае, сынок, — сказал Спарки, — только у тебя есть хоть какие-то отношения с Чингом.

— Отношения? Мы что, встречаемся? Господи помилуй.

— Но ты ему нравишься, — настаивал Спарки. — Ты его забавляешь. Иди туда, позабавь его и выведай адрес Хакима Каспара.

Когда я снова вошёл внутрь, Джон Кеннеди Чинг перекладывал с тележки на витрину у входной двери большие мешки соли для умягчителей воды.

— Мы хотели сказать вам, что те сэндвичи были абсолютно восхитительны.

Он наклонил голову набок, как птица, увидевшая что-то любопытное.

— Вы выглядите удивлённым. Я думал, учитывая, как хорошо люди из Уинкелвилла отзывались о «Станции Чинга», они особенно хвалили наши сэндвичи.

Я был ему не соперник, поэтому перестал пытаться быть остроумным.

— Дело в том, что мой будущий тесть, Вернон, потерял связь со старым другом, который живёт где-то в этих местах. Он надеется найти его, пока мы здесь, — продолжить с того места, где они остановились, рассказать друг другу пару историй про старые времена. Мы подумали, что вы, возможно, знаете, кто это и где он теперь живёт.

— Кто этот старый друг?

— Хаким Каспар.

— Да, — сказал Чинг. — Он линейный электромонтёр округа.

— Он самый!

— Он ездит по главной дороге.

— Вернон будет так счастлив.

— Как и почти каждый день, — сказал Чинг, — он сейчас ищет на солнцепёке очередную перегрузку.

— А адрес у него есть? То есть… вы можете сказать, где он живёт?

— Его дом — на старой тропе Апачей. Дорога грунтовая, никаких указателей. Я вам нарисую маленькую карту. Днём, в это время, вы доедете за десять минут. А вот ночью, в мае, когда весенние насекомые на пике — шлёпаются о лобовое, а летучие мыши роятся, — понадобится минут двадцать, а то и больше. Езжайте, пока светло.

Он зашёл за кассу и вынул из ящика маленький блокнот. На лицевой стороне листа он записал направления, а на обороте нарисовал карту.

Когда он протянул мне бумагу, я сказал:

— Роятся летучие мыши?

— С середины мая до середины июня, когда летающих насекомых больше всего, летучие мыши прилетают кормиться прямо в полёте. Тысячи летучих мышей — облака крыльев, которые скрывают луну.

— Вау. Должно быть, зрелище.

— Да, — сказал Чинг, — но такое зрелище здравомыслящий человек видеть не захочет.

— Мы сейчас же туда рванём. Надеюсь, он не на работе.

— Ну, линейный пока ещё на линии. Он начинает до рассвета, — сказал Чинг, — но этот участок внизу, на юге, он заканчивает примерно сейчас. Скорее всего, вы застанете его как раз в тот момент, когда он будет возвращаться домой.

Джон Кеннеди Чинг не только написал, как проехать, и нарисовал карту, но ещё и набросал идеально точный рисунок мобильного дома, в котором жил Хаким Каспар. Ладный, пятидесятифутовый трейлер стоял на бетонных блоках. С одного конца — крытая веранда, где можно было сидеть после полудня и смотреть, как пустынная растительность вянет под жарой, пока мелкие зверьки и ящерицы волокут себя по раскалённому песку. С другого — навес для машины, под которым стоял пикап Ford F-150 на огромных колёсах. Три спутниковые тарелки на крыше, очевидно, обеспечивали ему телевидение и интернет, хотя я не мог представить, зачем кому-то искать убежища от суетной толпы в этой пустоши — и после этого добровольно отдавать себя на растерзание Твиттеру.

Передний двор у Хакима был голой землёй, гравием и несколькими редкими серыми пучками травы. Мне не казалось невежливым поставить машину прямо там.

Когда мы вышли из Explorer, мы услышали генератор — скорее всего, работавший на пропане. Хаким жил вне досягаемости общей электросети, так что ему приходилось добывать электричество самому, чтобы пользоваться благами цивилизации, а заодно качать воду из своей скважины. Похоже, он приделал к генератору глушитель, потому что тот работал негромко — словно семейство медведей, сопящее во сне в берлоге.

Я приоткрыл стёкла внедорожника на дюйм и оставил двигатель работать, чтобы Уинстону всё время доставался свежий прохладный воздух.

Бриджет дала ему в компанию пищащего ягнёнка. Возможно, это была первая игрушка в его жизни. Он просто смотрел на неё, пока она лежала на заднем сиденье, — пока Бриджет не подняла её и не стала уговаривать взять в пасть. С выражением, которое казалось растерянным, с ягнёнком, свисавшим из челюстей за одну лапку, он смотрел, как мы идём к трейлеру.

Учитывая, что жильё Хакима Каспара было единственным, которое было видно вокруг, и что дальше, за его участком, грунтовка будто уходила то ли в допотопное прошлое, то ли в постчеловеческое будущее, неудивительно, что он услышал наш приезд, распахнул дверь, когда мы приблизились, и что на правом бедре у него висел пистолет в кобуре.

Ему было под пятьдесят; в его тёмно-загорелом лице словно хранились десятилетия солнца. Судя по имени, я решил, что предки его были с Ближнего Востока, хотя внешне он был как две капли воды похож на кубинского оркестранта, женатого на Люсиль Болл в старом телесериале «Я люблю Люси». Большие глаза были распахнуты так широко, словно мы его чем-то встревожили.

Вместо того чтобы спросить, кто мы такие, он сказал:

— Стойте где стоите и подходите по одному — на сканирование. Я вас не знаю. Я не могу доверять тем, кого не знаю, да и половине тех, кого знаю, тоже не доверяю.

В левой руке Хаким держал предмет размером с тонкую книгу в твёрдом переплёте — что-то вроде Kindle, — к которому проводом был подключён прибор, похожий на инфракрасный цифровой термометр; его он сжимал в правой руке.

Решив, что это не оружие, я шагнул вперёд. Ему потребовалось, наверное, секунд тридцать, чтобы просканировать меня, сверяясь с экраном устройства, похожего на книгу. Потом послушно подошла Бриджет, затем Спарки.

Хаким сказал:

— Ладно, хорошо, вы вроде бы такие, какими кажетесь, если это вообще что-то значит. А теперь кто вы такие? Документы, пожалуйста.

Я не видел смысла изображать из себя Барта Симпсона или, если уж на то пошло, Багза Банни. Я приехал сюда, чтобы спросить его о том утре, когда он нашёл меня в люльке.

Когда я протянул водительские права, его и без того широко раскрытые глаза распахнулись ещё сильнее. Подозрительность, ледянившая каждое его слово, растаяла и сменилась ошеломлением.

— К-К-Куинн К-киксильвер? Не тот ли самый?

— Тот самый, —заверил я.

— Из люльки?

— Я из неё вырос.

— Они вас отправили прочь.

— Я вернулся.

— Моя жизнь больше никогда не была прежней.

— Прежней — какой? — спросил я.

— Не прежней… после вас.

— Я пришёл поблагодарить вас за мою жизнь, — сказал я. — И спросить о том утре. Это Бриджет, она говорит, что она моя невеста, а это её дед, Спарки. Хотите взглянуть на их документы?

— Нет. Всё нормально. Сканирование они прошли. Я должен доверять сканеру. Если я не могу доверять сканеру, то чему я могу доверять?

— Это уж точно, — сказала Бриджет.

— Это что, у вас во внедорожнике собака?

— Да, — сказал я.

— Значит, вы, должно быть, в порядке, раз с вами водится собака. Собакам всегда можно доверять.

Он молча разглядывал нас, теперь уже сканируя лица без всякого сканера.

Потом он сказал:

— Единственные, кого я сюда пускаю, — мой лучший друг и моя девушка. Всех остальных, кого я знаю, я либо навещаю у них дома, либо встречаюсь на нейтральной территории. Вы же понимаете.

Мы все согласились, что понимаем, и я сказал, что нам и не нужно заходить — мы будем рады просто посидеть в тени на крытой веранде и задать несколько вопросов.

Теперь в его голосе звучало приглушённое благоговение. Он сказал:

— Но вы же тот младенец в люльке.

— Да, это я.

— Мне часто снитесь вы, когда вы были младенцем. Хорошие сны. В них я знаменит и обласкан — за то, что нашёл вас на шоссе. Вам всегда три дня от роду, сколько бы времени ни прошло, а я никогда не старею, пока я с вами, и всякие звери заботятся о вас — в том числе медведь, который кормит вас мёдом с золотой ложки.