Вместо этого я смотрел на Шарону с улыбкой, которая, вероятно, больше походила на мальчишескую ухмылку, и выдал:

— Ты сегодня такая… пятничная, — хотя хотел сказать, что она сегодня чудесно выглядит.

Она улыбнулась той самой тётушкиной улыбкой.

— Мне никто никогда такого не говорил, Куинн. И как выглядит пятница?

— Ну… прямо как ты.

Этого явно было недостаточно, так что я продолжил:

— Пятница — лучший из дней, тебе не кажется? Рабочая неделя закончилась, а понедельник ещё где-то далеко впереди, и некоторое время мы свободны. Конечно, у меня выходной, а у тебя нет, так что, может, ты видишь ситуацию иначе. Но для меня — прямо сейчас, по крайней мере на этой неделе, — пятница великолепна. Пятница прекрасна.

Вот. Я действительно это сказал. Я сказал ей, что она прекрасна, хотя, возможно, ей понадобился бы переводчик, чтобы понять, что я имел в виду.

Она чуть наклонила голову.

— Ты прямо взвинчен, Куинн. Сколько кофе ты выпил сегодня утром, дорогой? Мой дядя Мейер был «восемь чашек в день» — и в тридцать четыре заработал кровоточащую язву. Три дня в реанимации.

— О, не беспокойся. Я человек двух чашек. Этого достаточно, чтобы меня зарядить. Хорошая ямайская смесь.

На самом деле я нечасто пил кофе. Мне больше нравились Pepsi или Coke без кофеина, но я боялся, что, предпочти я газировку хорошей чашке кофе, Шарона подумает: я всё ещё мальчишка. Мне было стыдно за эту ложь — пусть и о такой мелочи, как кофе. Чтобы не увязнуть ещё глубже в болоте обмана, я достал из кармана золотую монету.

— Я вообще-то зачем заглянул: вот это нашёл. Думаю, оно может чего-то стоить.

— Я в основном филателист, хотя знаю многое о Tiffany, ар-нуво и ар-деко. А дедушка — первоклассный нумизмат.

Мне так понравилось, как она произнесла «филателист», что захотелось попросить повторить, но я сдержался.

— Ты знаешь, где кабинет дедушки. Я позвоню ему по внутренней связи и скажу, что ты сейчас зайдёшь.

Кабинет Джулиуса находился в глубине здания, на первом этаже. Я прошёл через кладовую сокровищ и застал его за письменным столом ар-деко, который, как я знал, был работы Рюльмана, потому что однажды он рассказал мне его историю, когда я спросил, можно ли купить такой же в Ikea. Он рассматривал жука через ювелирную лупу.

— Что это?

— Брошь, — сказал он.

— И зачем кому-то носить брошь-таракана?

Он поднял взгляд из-под лупы и приподнял густые брови.

— Это не таракан. Это совсем другой вид жука — скарабей. Он из серебра, сейчас потемнел, и украшен одними из лучших сапфиров, рубинов и изумрудов, какие мне когда-либо доводилось видеть.

— Таракан, скарабей… жуки есть жуки. Я насекомых не люблю.

— Скарабеи были священны для фараонов Древнего Египта.

— Вот потому их цивилизация и не продержалась. Смотрите, что я нашёл.

Он отложил брошь-скарабея и лупу, чтобы рассмотреть мою монету.

— Где ты это взял?

Я рассказал ему версию правды без прямой лжи, умолчав о тарантуле, потому что не хотел, чтобы он сообщил Шароне, как меня отпугнул всего лишь паук.

— Она хоть что-то стоит?

— В рознице, у коллекционера, за неё дали бы сорок тысяч долларов — может, на пару тысяч меньше.

Я остолбенел. Я надеялся максимум на сотню баксов.

— Ёлки-палки, пудинг да пироги! — выпалил я; в приюте так говорили, чтобы не выругаться грубее в присутствии монахинь. — Пожалуй, мне надо выяснить, кому она принадлежит.

Джулиус нахмурился.

— Принадлежит? Судя по тому, что ты мне рассказал, она принадлежит тебе. Не похоже, чтобы кто-то из тех, кто когда-то владел этим рестораном, ещё жив. И потом, если я правильно помню твою статью для журнала, всё это имущество в итоге признали аварийным и изъяли в соответствии с законами о публичном достоянии.

— Тогда это собственность округа. Или Вашингтона. Наверняка предусмотрено вознаграждение нашедшему.

Я всё это время стоял у стола. Теперь Джулиус указал на стул и сказал:

— Садись. У тебя голова кружится.

Я сказал, что чувствую себя прекрасно, но он велел мне сесть ещё раз — на этот раз более суровым тоном, чем я когда-либо от него слышал.

— Что правительство сделает с сорока тысячами долларов? Купит дозатор жидкого мыла в один из сенатских туалетов? Проложит ещё два фута рельсов для поезда в никуда? Послушай, сынок: будь ты кто-то другой, я бы предложил двадцать шесть тысяч, может, на волосок больше. Но я почти уверен, что через месяц смогу продать это коллекционеру почти за ту сумму, что назвал, — так что я рискну сильнее и поднимусь до тридцати тысяч. Ты молод, ты беден — это благословение; поблагодари Бога и живи дальше.

Может, я был слишком наивен себе во вред, а может, не хотел, чтобы он счёл меня вот настолько молодым — то есть слишком молодым для Шароны, если она вдруг в меня влюбится. Какова бы ни была эта нелепая логика, я сказал:

— Я не такой уж молодой, правда. У меня хорошая работа, своя квартира. У меня есть перспективы.

— Сынок, если ты не молодой, значит, я старше смерти.

Он наклонился вперёд в кресле, удерживая монету между большим и указательным пальцами.

— Скажи, что берёшь деньги, или я подброшу. Если подброшу и выпадет орёл — смою монету в унитаз. А если выпадет решка — тоже смою в унитаз.

— Ты шутишь.

— Проверь.

— Да что это за выбор такой?

Он поднялся.

— Единственный, который я тебе предлагаю. Я не собираюсь участвовать в твоём безрассудном помешательстве. И если ты думаешь, что я слишком стар, чтобы не дать тебе отнять это у меня прежде, чем я успею смыть, — тебе лучше надеть железную защиту паха и приготовиться к другим травмам.

Если оглянуться назад, думаю, сама мысль о тридцати тысячах долларов внезапно меня напугала. Я пришёл в этот мир с пустыми руками и восемнадцать лет жил за счёт приюта. Даже с работой в Arizona! у меня никогда не было денег настолько много, чтобы я боялся их потерять. Я не хотел оказаться дураком, который растратит тридцать тысяч, потому что тогда меня спишет не только Шарона — меня спишет любая женщина с мозгами.

Поэтому я взял тридцать тысяч. Джулиус заплатил двадцать девять тысяч чеком и дал тысячу наличными, чтобы я мог сразу же заменить лысую резину на своей развалюхе Toyota и даже отметить немного. Я пошёл прямо в банк и внёс деньги на счёт.

Поскольку мой банк был тем же, что у Джулиуса, они позвонили ему для подтверждения и уже на следующий день сделали сумму доступной — в субботу, которая к тому времени стала для меня лучшим днём недели.

На следующее утро, после душа и миски Cap’n Crunch, меня снова схватил тот самый странный магнетизм, который тянул меня к перекрёстку-призраку. На этот раз меня потянуло в банк — снять четыре тысячи долларов сотнями и двадцатками. Я не потратил из них ни доллара. Я принёс деньги домой, запечатал в маленький пакетик с застёжкой «зиплок» и сунул под подушку единственного кресла.

Я вспомнил, как читал статью о времени, когда банки разорялись, и решил, что просто параною из-за страха потерять внезапно обретённое богатство.

В понедельник, во время обеденного перерыва, я снова пришёл в банк, снял ещё две тысячи и положил в пакетик. Когда во вторник я снял ещё три тысячи, а в среду ещё три, я начал пугать сам себя. Нет, мне не казалось, что я теряю контроль. Скорее я чувствовал, что готовлюсь не к краху банка, а к чему-то большему; что каким-то образом я знал: беда приближается — так же, как я знал, где найду золотую монету.

В четверг я встревожил себя ещё сильнее тем, что не смог противостоять желанию купить небольшой чемодан и набить его двумя сменами одежды и туалетными принадлежностями. Я положил чемодан в багажник и оставил машину в зоне долгосрочной стоянки в центре, заплатив за неделю вперёд наличными.

Я также снял в банке ещё четыре тысячи — там, должно быть, уже решили, что я либо стал патологическим игроком, либо попал под каблук золотокопательницы.