Хаким сказал:

— И вот будто кто-то снял с дня огромную крышку. Через это отверстие, футов двенадцать в диаметре, мы видим ночное небо — тьму и звёзды до бесконечности, точно как за той волшебной дверью. Я думаю, нас сейчас засосёт туда, в эту ночь. Но вместо этого из дыры, из звёзд, выходят концентрические круги синего света и накрывают нас. Мы их не только видим — мы их чувствуем, будто покалывание в костях, — и со временем происходит что-то странное.

Я почти не сомневался, что он имеет в виду «страшно-странное», а не «ха-ха-странное».

Он допил пиво.

— Никто из нас не помнит, как мы сели в машины. Следующее, что мы знаем: будто мгновение спустя мы уже в Пептоу — я с младенцем, то есть с тобой, — в служебном грузовике энергокомпании, а Бейли и Цезарь едут следом. И у всех у нас было жуткое чувство: младенец в страшной опасности, что за ним — за тобой — могут прийти в любую минуту. Чёрт, не «кто-то». «Что-то». Что-то, что убьёт нас, лишь бы добраться до тебя. Клянусь, мы были в панике до одури. Невозможно объяснить, насколько безумно мы боялись. Нас… сделали такими — запрограммировали бояться. Я думаю, этот синий свет, эти концентрические круги… как-то запрограммировали нас — охранять тебя и как можно быстрее увезти с того одинокого участка шоссе, передать властям, а потом — кому-то, кто будет заботиться о тебе как о своём ребёнке. Я всё время думал, что у тебя оборвалась жизненная нить, что концы этой жизненной нити нельзя связать снова, пока ты не окажешься в любящих руках.

— Что значит «жизненная нить»? — спросил я.

— Да хрен его знает, что это значит. Но я был в панике из-за этого.

Он поднёс бутылку ко рту — и как будто удивился, что уже допил её до конца.

Теперь очередь Бриджет была сказать:

— И?

— Нет. Я закончил. Я пустой. У меня для вас больше ничего нет. Бейли и Цезарь увидели не совсем то же, что видел я. Вам надо услышать их сторону — тогда картинка сложится.

Спарки спросил:

— Где они? Как с ними связаться?

— Через два месяца после того, как это случилось, Цезарь уволился с работы пит-босса и ушёл из всей этой казиношной жизни. Может, он не ударился в религию, но во что-то — ударился. Уехал во Флориду работать в хосписе, который основала его сестра, ухаживает за умирающими. А Бейли до сих пор живёт в самом Пептоу. Жена умерла. Он тебе расскажет и свою сторону, и Цезаря. Он в своё время бросил ветропарк и стал зарабатывать музыкой.

Он поставил пустую бутылку на столик рядом с креслом. Смотрел на неё так, будто это мистический предмет, наполненный тайным смыслом, а потом посмотрел на меня так, как смотрят на двухголовую козу.

— Что с тобой не так, Куинн Киксильвер?

— В каком смысле?

— Ты кто такой?

— Растерянный, — признался я.

— Почему инопланетянам так интересен ты?

— Мне неизвестны никакие инопланетяне, — заверил я. — Мы просто приехали сюда, потому что я надеялся… ну, вы понимаете… выйти на след моих родителей.

— Может, лучший способ выяснить, — сказал Хаким с видимой искренностью и без всякой угрозы в голосе, — это отправить свою слюну в одно из тех мест вроде «Узнай меня» точка ком.

— А это мысль, — сказал я. — Обязательно посмотрю.

Пока Бриджет достала из сумочки ручку и бумагу и записывала, как проехать к дому Бейли Белшаззера, Спарки подошёл к книжным полкам, прочитал названия на корешках, взял из блюдца бутон гвоздики, поднёс к носу и спросил:

— Хаким, а зачем гвоздика?

— Я где-то прочитал, что запах отпугивает Серых. Как чеснок — вампиров.

— Серых? — переспросил Спарки.

В этот момент снаружи вдруг раздалась низкая, пульсирующая вибрация, быстро усилившаяся до рубящего воздух грохота вертолёта — не маленького полицейского на двух человек, а чего-то побольше. В окно за креслом Хакима я увидел его: чёрный, двухдвигательный, с высоко поставленными основным и хвостовым винтами, летел низко и быстро. Тяжёлая машина пронеслась над нами и ушла вдаль. Когда звук стих и мобильный дом перестал дрожать, я не придал вертолёту значения: на Юго-Западе военные базы — дело обычное, и я решил, что какой-то пилот проходит тренировку.

Хаким сказал:

— Серые — самый распространённый тип инопланетян, о которых рассказывают люди, похищенные и поднятые на материнский корабль. Кожа у них серая. Ты, наверное, видел рисунки. Они такие невысокие, бесполые, лысые, с большими овальными головами и огромными тёмными глазами без белков. Серые что-то замышляют — и ничего хорошего. Они хотят от нас чего-то такого, что нам и представить невозможно. Я надеюсь, бог свидетель, я никогда не узнаю, чего именно. Я надеюсь, они не получат от меня то, что им нужно.

Это был человек, которого преследовали призраки, человек сломленный: жизнь навсегда сошла с рельсов, потому что он оказался не в том месте и не в то время — и увидел то, чего не мог ни понять, ни забыть. Если он казался мне забавным, то лишь потому, что мне в целом кажутся забавными почти все люди. И не в последнюю очередь — я сам. В конце концов, каждый из нас в чём-то чудак — в той или иной степени. Но я всё больше чувствовал, что Хаким — фигура трагическая, жертва посттравматического расстройства, запертая на винтовой лестнице ужаса без выхода ни сверху, ни снизу: бесконечно мчится вверх-вниз, вверх-вниз.

Я кивнул на сканирующее устройство, оставленное им на журнальном столике.

— Это детектор Серых?

— Нет-нет. Серые не меняют облик. Это я узнал от одного технаря-гуру по летающим тарелкам в Арканзасе. Он сам их собирает и программирует. Основа — китайская система распознавания лиц LLVision, только без обычных очков. И она не про распознавание лиц, а про поиск структурных аномалий — чего угодно, что может намекнуть: человеческая форма — просто костюм. Я не псих.

— Разумеется, нет, — сказал я. — Ты когда-нибудь сканировал кого-то, и он давал тревогу?

— Пока нет. Но при росте активности НЛО это неизбежно случится однажды. Слава богу за Майлза Беннелла. Он гений.

— Майлза Беннелла?

— Это тот гуру-технарь в Арканзасе, который продаёт эти штуки.

Бриджет спросила:

— Активность НЛО правда растёт?

Хаким Каспар подскочил из кресла, как чёртик из табакерки — с кинетической энергией пружины.

— Она всегда росла — с сороковых годов. И всегда ускоряется: активность, число наблюдений — к какой-то цели. К какой? Кто знает. Многими ночами я сижу во дворе в шезлонге и смотрю на небо. Многими ночами. Если делать так, вы удивитесь, что можно увидеть. Вы увидите вещи, которые не взлетали ни с одного земного аэропорта и никогда ни в одном не сядут, — громадные корабли без огней, тёмные формы, которые, проходя, заслоняют звёзды. Я видел. Я смотрю — и вижу. И я не псих.

Его лихорадочный взгляд метнулся от Бриджет ко мне, от меня к Спарки. Он глубоко вдохнул.

— Никому не говорите, что я сказал. От этого зависит моя работа в энергокомпании. Мой интерес к… к этим вещам — они не поймут.

Мы пообещали хранить его тайну — и ушли.

Я выходил последним. У двери я положил руку Хакиму на плечо и сказал:

— Мне жаль.

Я обвёл взглядом сотни фотографий НЛО, заклеивших почти всё вокруг.

— Я не оставлял себя посреди того шоссе, но я чувствую ответственность за то, через что вы прошли… и через что проходите.

Его глаза наконец сузились. Он прищурился, будто проверял меня на структурные аномалии. Потом он ошеломил меня: обнял и заговорил, торопясь и сбиваясь.

— Нет, нет, нет. Нет, нет, нет.

Он отпустил меня. Глаза снова стали совиными — и теперь блестели невыплаканными слезами.

— До тебя, до тебя-младенца, до той двери среди дня и той дыры в небе я просто отмечал время, просто существовал. В моей жизни не было чуда, не было волшебства, не во что было верить, кроме зарплаты и шестипака. В тот день, то, что случилось на том участке шоссе… после этого я понял: мир — не просто экран в кино, не плоский; у него есть глубина, странность и смысл. Я не знаю, какой смысл, но это что-то большое, и я — часть этого. Если есть злые Серые — а они есть! — значит, должны быть и другие, добрые, Синие или ещё какого-нибудь цвета. Что бы там ни было, это всё, что ты можешь вообразить, всё, что ты можешь вообразить, потому что Вселенная настолько огромна. Я у тебя в долгу, Куинн Киксильвер. Я у тебя в долгу — за моё счастье.