Когда мы вошли в комнату, один из участников сказал:

— «Знаменитые малютки» за сто.

Алекс сказал:

— В этом фильме 1986 года Стив Мартин сыграл придурковатого зубного врача.

Боди Эммерих ударил ладонью по кнопке, прозвучал зуммер, и он почти выкрикнул правильный ответ на секунду-другую раньше участника на экране:

— Что такое «Магазинчик ужасов»?

Зал зааплодировал, а я застыл в странной двойной хватке ярости и недоверия; мои спутники тоже оцепенели от увиденного. Найди я Эммериха растянувшимся на полу — он бы играл со щенком и сюсюкал с ним младенческим лепетом, — я бы подумал: Ну да, Гитлер любил животных; даже психопаты тают от милых щенков. Но увидеть этого работорговца, серийного насильника и, вероятно, убийцу — с такой детской радостью, увлечённого Jeopardy! — означало: зло, которое он творит, совершается с легкомысленным намерением туповатого мальчишки, которому не хватает ума осознать последствия своих поступков; саванта телешоу, чья энциклопедия мелких фактов выдаёт ум, являющийся всего лишь складом бессмысленных сведений, где нет способности отличать добро от зла. И всё же он не был глуп. Возможно — нравственно недоразвит. Или совесть его разъела раковая опухоль нарциссизма.

Участник сказал:

— Алекс, «Знаменитые малютки» за двести.

Алекс сказал:

— Джоди Фостер сняла и сыграла главную роль в этом фильме 1991 года о матери из рабочего класса, которая борется за опеку над своим одарённым ребёнком.

На слове «опеку» Эммерих вдавил ладонь в зуммер и выкрикнул:

— Что такое «Маленький человек Тейт»?

Участник повторил его ответ, и зал снова зааплодировал.

— Выключи, — потребовал Спарки.

Эммерих ничуть не удивился: он воспользовался управлением Crestron, чтобы приглушить звук, хотя телевизор не выключил. Он знал, что мы здесь, с той секунды, как мы вошли в зал.

Он повернулся к нам. Лет пятьдесят с лишним. Худой, загорелый, ухоженный. В волосах — лишь несколько седых искр. Руки — длиннопалые, как у концертного пианиста, и мощные, как у баскетболиста; руки джентльмена-душителя. Он был красив той бесполой красотой, какой часто обладают ведущие детских передач: черты мягкие, без острых углов. Выразительные глаза тёплого янтарно-карего цвета, взгляд прямой. В него легко было поверить как в человека нежнейших чувств — так же легко, как поверить, что голодный волк в дикой природе всего лишь собака, которая вильнёт хвостом, если протянуть к ней заботливую руку.

— Тимоти, — сказал он, — это будет улажено. Можешь идти.

— Нет, — сказал я. — Не может.

— Иди, дитя, — сказал Эммерих. — Я не виню тебя.

С оружием или без, Тим намеревался исполнить приказ хозяина. Он отвернулся от меня и направился к выходу — без сомнения, чтобы предупредить других: Оазис взломан.

Я шагнул за ним, быстро перехватив Glock. обратным хватом. Держа его за ствол, я со всей силы опустил рукоять на голову Тимоти. В этот удар ушла вся моя ярость; я врезал сильнее, чем, возможно, собирался, но мне было всё равно. Он рухнул и отключился — именно этого я и хотел.

Боди Эммерих оставался у своего личного подиума телевикторины; правая рука лежала на рамке панели Crestron. Помимо управления аудио-видео, климатом, светом и прочим, на маленьком экране мог быть значок вызова помощи. Я гадал, если он нажмёт, его неправильно названные дети поползут в комнату бесшумной ордой или влетят сюда, как банши, визжа обещанием неминуемой смерти.

Если Эммерих и понимал, что мы смотрим на него с отвращением, он не обижался на наше осуждение. Он словно одаривал нас любящей терпеливостью, с какой Далай-лама отнёсся бы к буддистам, ещё не достигшим праджни. Но он не был бодхисаттвой. В его случае любящая терпеливость была чистой притворностью. Его улыбка — холодный тонкий серп луны. Мне не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять: он смотрит на нас с развлекательным презрением.

То, что я сделал с Тимом, не произвело на Эммериха, насколько я мог заметить, никакого впечатления — будто ребёнок души значил для него меньше, чем домашний питомец; не больше, чем пылесос iRobot, который я вывел из строя. Его апатия выдавала не только отсутствие заботы о пастве, но и странную неспособность оценить угрозу для самого себя.

Тоном, каким разговаривают с непослушными детьми, которых не в силах поправлять иначе, чем самой мягкой интонацией, он сказал:

— Я вижу по вашим эманациям, что вы — альфы, как и мы все здесь. Вам нет нужды прибегать к насилию.

Спарки сказал:

— Это успокаивает, ваше величество, но после экскурсии по вашему гулагу в стиле Особняка Playboy у нас всё ещё есть ощущение, что руку, протянутую в дружбе, могут отрубить по запястье.

Слова ваше величество и насмешка, с которой они прозвучали, должны были хотя бы слегка полоснуть самолюбие Эммериха — учитывая, что он считал себя божком, выше всякой царственной мелочи. Но он никак не отреагировал на укол. С папской благосклонностью он сказал:

— Оазис — это также Храм Пути. Мы собираемся в этом священном месте, потому что верим в две вещи, связанные с желанием удовольствий и обладания. Что касается удовольствий, то альфа всегда имеет право на всё, чего хочет, и один альфа всегда согласится удовлетворить другого. Среди альф нет соперничества — лишь взаимный поиск множества удовольствий, которые даёт тело. Удовлетворение — источник мира.

Его проповедь была столь же инфантильной, как болтовня любого кинопродюсера, рекламирующего фильм, якобы созданный с грандиозной целью изменить мир. Я всё равно слушал. Если бы я не позволил ему побубнить и не остудил свою ярость его ледяной чепухой, я мог бы застрелить его прежде, чем он сказал бы мне то, что я хотел узнать.

Бриджет, Пантея и Спарки — и уж точно Уинстон — очевидно, понимали, что мой спусковой провод натянут до опасного предела, поэтому взяли с меня пример и подыграли Свету.

Эммерих продолжил:

— Что касается материальных благ, то всё, чего хочет альфа, по праву принадлежит ему или ей; брать это следует не у других альф, а у масс Мужиков — любыми необходимыми средствами. Мы почитаем Природу в её плодородной доброте — за экстаз, который она позволяет. Они почитают её в её тёмном аспекте, как Королеву Пустоты. Мы ценим жизнь. Они ценят смерть. Я забрал у Мужиков целые состояния. Вы не будете брать у меня — вы будете брать у них, когда я поделюсь с вами тем, чем сочту нужным. В знак признания вашей альфовой смелости я дам каждому из вас по несколько миллионов долларов. Но важнее другое: я приму вас в Путь и научу, как пользоваться интернетом и другими инструментами, чтобы извлекать ваши состояния из Мужиков, — чтобы каждый из вас мог построить собственный Оазис. Я ждал таких дерзких потенциалов, как вы, чтобы Путь мог быть проповедан по всей этой тревожной стране.

Уверенность Эммериха не укладывалась в голове. Четыре человека и грозного вида пёс проникли через главный вход толщиной с дверь банковского хранилища, обошли его электронные замки, перехитрили его сканеры отпечатков. Теперь мы стояли, направив на него четыре ствола. И всё же я не сомневался: его видимое спокойствие было настоящим. Если он и основывал секту в духе афериста, ища абсолютную власть над другими, которую одними деньгами не купить, то всё равно в итоге он поверил собственной безумной болтовне. Он считал себя бессмертным; ему казалось, что его слова, осанка, манера держаться и харизма сплетаются в броню, которую не то что пробить — даже поцарапать нельзя.

Я глубоко вдохнул.

— Меня интересуют люди, которых вы называете Особым отбором. Душа Тимоти показал нам фотографии. Одна была… исключительной. Он сказал, её зовут Камилла.

Его улыбка — тонкая карандашная линия — расплылась в щедрый мазок. На загорелом лице зубы казались настолько облучёнными, что счётчик Гейгера зашкалил бы на верхней отметке. Отчасти радость Боди Эммериха могла быть вызвана ошибочной мыслью, что мы признали его неуязвимость и вступили в переговоры. Но это была и похотливая ухмылка сатира — похитителя и насильника, для которого имя Камилла будило жаркие воспоминания о жестокости, с какой он обращался с ней. Сам он разоблачал позу нью-эйджевого святого, когда говорил: