Дальше началось нечто, похожее на смесь буквального и метафорического — будто меня втягивали в откровение столь сложное и глубокое, что его истина не могла быть передана обычными образами и уж тем более словами; только языком визуальной символики — самой крайней и неотложной, способной достучаться до подсознания и дать ему ответы, которые оно поймёт не сейчас, а спустя недели и месяцы.

Зеркало-окно теперь превратилось в дверь. Меня втянуло за порог без единого шага — словно я стал невесомым. Я сомневаюсь, что переместился физически; ощущение движения было иллюзией. Моя точка зрения сделалась точкой зрения видеокамеры на дроне: я проваливался в лабиринт туннелей — широких и узких, — пролетал через их норы-ответвления, через сеть камер, которые они обслуживали, через огромные пещеры и над тёмными озёрами, которые я знал как водоёмы времени. Структура непрерывно менялась — сюрреалистическая архитектура, где каждый вообразимый ужас мог таиться в ожидании пищи, которую любит больше всего. Стены из сырой земли превращались в камень на растворе; камень становился сталью; сталь становилась органикой — мясистым сооружением, пульсирующим угрозой; плоть становилась магмой, расплавленной и текучей; магма застывала стенами из костей, спрессованных с раздробленными черепами, кишащих бледными блестящими формами, которых я никогда прежде не видел и которые могли быть червями, насекомыми или чем-то ещё, невыносимым для мысли. Были комнаты, где мужчины и женщины — явно мёртвые — висели на стенах или покоились на катафалках; призрачный свет исходил из их раскрытых ртов, из бездыханных ноздрей и запавших глаз. В полутёмных залах люди корчились в объятиях гротескных мужчин и женщин с большими уродливо-искажёнными головами — упырей, пожиравших их так, как это изображено у Гойи в картине «Сатурн, пожирающий своего сына». В мёртвых проходах толпы нагих людей неслись в ужасе, гонимые какой-то угрозой позади или зовом чего-то далеко впереди; порой они бежали рядом с мчащимися составами товарных вагонов-скотовозок, из щелей которых люди внутри тянули к ним руки в отчаянии. В туннелях, гладких как отполированное винно-тёмное стекло, люди текли сотнями, медленно кувыркаясь — словно были вне земного тяготения. И всё это происходило в тишине — кроме барабанного грома моего сердца, как будто я находился в безвоздушной пустоте, неспособной проводить звук.

Последний туннель внезапно повернул вверх. Я взмыл с ужасающей скоростью — словно вылетал по длинной шахте ракетной пусковой установки, стиснутый экзистенциальным страхом. Когда я вырвался из земли, я оказался в городе, горящем от центра к каждому кварталу, под низким небом, отражавшим пламя так, будто и Небо было в огне. И вдруг в улицы, заледеневшие от битого стекла, ворвался звук: крики ужаса, вой бессловесной ярости, проклятия, мольбы, безумный хохот, треск выстрелов, взрывы, сирены, гудки, ревущие клаксоны; машины мчались из ниоткуда в никуда — праздник нигилизма во имя справедливости, которая на деле есть месть. Повсюду творились зверства без страха перед последствиями: бандитские групповые изнасилования, избиения дубинками, монтировками и цепями, жестокие убийства в войне всех против всех; толпы двигала похоть и жажда крови, жажда власти и жажда денег, и та похоть, что зовётся завистью. Мимо меня пронёсся визжащий конь, таща пылающую карету. Рыдая, бежала женщина с окровавленным младенцем на руках. Мальчик лет пяти-шести, ошеломлённый, брёл навстречу одной смертной судьбе или другой, пока цивилизация рушилась в море огня. И среди всего этого хаоса двигались те существа, которых Бриджет называла Крикунами, — они просматривали бойню тем, что могло служить им глазами. Их скользкие щупальцепалые кисти извивались, словно они ощущали чужие страдания в криках своих врагов. Их пасти работали, будто они жадно пили боль умирающих, оставаясь сами без единой раны, как если бы действовали под некоей высочайшей охранной грамотой, делавшей их неприкосновенными.

Босиком, в пижаме, я отшатнулся и ввалился спиной в стену ванной; в левой руке я всё ещё держал мемуары актёра. Зеркало снова стало просто зеркалом, а какофония безумия и муки сменилась утренней тишиной Тусона.

В комнате я сел в кресло, наклонился вперёд и уткнулся лицом в ладони. Дышал глубоко, ожидая, когда сердце успокоится.

Чем бы ни было это видение, оно оказалось ориентационным фильмом для нового рекрута — для меня, — а также призывом к долгу и срочным предупреждением: тайная война может вскоре вырваться наружу и стать конфликтом куда большего масштаба, возможно — перерасти в Армагеддон.

Мне казалось: если я не отвечу на этот призыв к битве, война всё равно придёт ко мне. Это вопрос судьбы. Если показать судьбе средний палец и уйти, на этом дело не закончится. То, что должно случиться, всё равно случится. Злонамеренные существа, которым я имел шанс противостоять, раздавят меня без сопротивления. Так работает рок. Красоты в этом нет. Я не горел желанием вытаскивать из камня меч Экскалибур, но если я этого не сделаю, камень вместе с мечом покатятся вниз по склону и расплющат меня.

Чтобы подготовиться к тому, что впереди, мне нужно было узнать больше о том, как я оказался в люльке на пустынном шоссе.

Я встал и выбросил мемуары актёра в мусорное ведро.

Пока я снимал пижаму и одевался для поездки в Пептоу, телевизор предлагал революционную сковороду с антипригарным покрытием. Рекламщик доказывал её эффективность: сначала жарил на ней сырный омлет, потом плавил на ней карамель и шоколад, а потом готовил смесь клея с рубленым пластиком. Все три деликатеса соскальзывали со сковороды, не оставляя ни малейшего липкого следа, хотя советов, какое — красное или белое вино — лучше всего подать к блюду из клея и пластика, почему-то не давали.

Я люблю эту страну. Это величайшая страна на свете — если ей позволят продержаться.

Когда я вышел наружу, Спарки и Бриджет ждали возле Ford Explorer. Уинстон сидел на заднем сиденье, высунув голову в боковое окно, и ничуть не походил на боевого пса наркобанды — моя лунная богиня его перевоспитала.

Мы со Спарки поинтересовались друг у друга, как спалось: я — «как убитый», он — «как младенец», и мы оба врали.

Бриджет сперва молчала, пристально наблюдая за мной, пока я укладывал в багажник свой чемодан, их вещи и захлопывал заднюю дверь.

Когда её дед обошёл машину к водительской двери, она тихо спросила:

— Плохой сон?

— Нет. Просто мне не понравилось то, что я увидел в зеркале этим утром.

— И у тебя, значит?

Я удивился — решив, что она испытала то же самое, — и спросил:

— Что это было?

— Ориентация. Чтобы мы поняли, чего хотят наши враги. Мир таким, каким Крикуны и их аколиты сделают его, если им дать шанс.

— Аколиты?

— У нас есть такие люди, как Бутч и Крессида Хаммер, и дед. А на другой стороне — дураки, которые считают, будто мир чистого материализма станет утопией. Крикуны дадут им мир, которого они хотят, — мир абсолютной вседозволенности, — и будут им править. Слишком поздно эти дураки поймут, что их утопия на самом деле — империя страдания и смерти.

Спарки завёл Explorer.

— То, что ты увидела… ты скрываешь это от деда?

— Берегу его от этого, — поправила она.

— Зачем? Он не из тех, кого ветром сдувает.

Она обняла меня и прижала очень крепко. Я обнял её в ответ. Она помолчала, и только потом сказала:

— Пока я выдерживала это… что бы это ни было сегодня утром, у меня было предчувствие. Сильное. Не все из нас переживут то, что впереди.

Я читал романы, где автор писал, что у героя упало сердце, когда он получил дурную новость, и я часто, с ехидцей, останавливался и спрашивал себя: куда именно оно упало? В желудок? В толстую кишку? Теперь я почувствовал, как сердце проваливается в трясину дурного предчувствия, и это ощущение было настолько тревожным, что мне стало не до ехидства. Мы все приходим в этот мир с билетом на выход из него, но почему-то, несмотря на все доказательства обратного, мы продолжаем верить: те, кого мы любим, будут рядом с нами ещё очень-очень долго.