Окружённый военной зоной, резервацией, национальным памятником и заповедником, оставшийся участок свободной земли — неправильной формы — примерно двадцать миль с севера на юг и пятнадцать с востока на запад. Ахо находится в центре северо-западного квадранта этого пазлового куска округа Пайма. Теоретически, значит, Оазис Света должен был быть не дальше восьми миль от Ахо — но на деле оказался гораздо дальше, необъяснимо дальше.

Поскольку Бриджет не торопилась к Оазису, поскольку никто из нас не подгонял её, поскольку мы остановились у круглосуточной лавки на окраине Тусона за шоколадками и колой, а потом снова остановились в городке Селлс — за бензином, сэндвичами и по нужде, — было 2:53 дня, когда мы добрались до развязки, где трасса штата 86 встречалась с 85-й у крошечного городка Уай, как раз и названного «Почему», в десяти милях к югу от Ахо.

Мы повернули на север на трассу штата 85. Не доезжая четырёх миль до Ахо, Бриджет сбросила скорость. Она прищурилась, вглядываясь в выжженную солнцем землю справа, и свернула с асфальта на плотную грунтовую колею, куда тянул психический магнетизм. Дорога вела — или казалось, что ведёт — на северо-восток, но однообразие ландшафта и солнечный блеск, отражающийся от всего вокруг, делали нас беззащитными перед дезориентацией. Как кобры, извивающиеся под музыку флейты, над раскалённым камнем поднимались тепловые змеи, и всё впереди казалось скрытым за прозрачной занавесью, которая рябила, будто отдёргивая, — но до конца так и не открываясь.

Первым заподозрил неладное Спарки: будто бы мы снова и снова проезжаем одни и те же несколько миль, словно влетели в временную петлю — как в фильме «День сурка».

— Мы едем в никуда — только туда, где уже были. Та каменная гряда, тот куст кактусов, та куча развалин, которая когда-то могла быть миссионерской церковью, — чёрт побери, я всё это видел уже больше одного раза.

Его слова будто выдернули и остальных из транса: теперь мы заметили и подтвердили то, что он увидел.

— По одометру, — сказала Бриджет, — мы отъехали от шоссе на восемнадцать миль.

Она взглянула на часы.

— Как так вышло?

— Вон там! — сказал Спарки, показывая через лобовое стекло. — Степной сокол. По меньшей мере два раза я видел, как он делает тот же самый круг, тот же самый вираж и пикирует за добычей.

Когда сокол взмыл над землёй, унося ту самую полёвку или ящерицу, которую схватил, я тоже вспомнил, что уже видел это. Страх неизвестного поднялся из-под первобытного слоя сознания — такой, какой, наверное, испытывали самые первые люди, когда день внезапно темнел во время солнечного затмения.

Только тогда я осознал: солнце будто двигалось вокруг нас странными способами, которые нельзя объяснить поворотами на грунтовке.

— Если мы ушли дальше на восток, чем на северо-восток, или дальше на север, чем на восток… тогда мы должны быть либо на земле тохоно-одхам, либо на полигоне. Но никаких предупреждающих знаков не было.

Бриджет полностью остановила Mountaineer.

Нас никто не разбомбил. И не замигал перед нами отель-казино, маня неоном ярче дня. Если мы где-то и были, то всё ещё в том примерно в том пазловом куске площадью триста квадратных миль, где живут добрые люди Ахо и добывают медь.

Тихим голосом, отмеченным спокойной уверенностью, которая должна была бы стать синонимом фамилии Чинг, наша провидица с заднего сиденья сказала:

— Петля — это простое моджо Нихилимов, единственное колдовство, на которое они способны в своём падшем состоянии. Обман зрения и разума, сродни их умению маскироваться под людей. Они хотят защитить это место от тех, кого не приглашали. Люди, которые сюда заезжают, думают, что проехали гораздо дальше, чем на самом деле. Ничего не находят, пугаются, что могут забрести на полигон, и разворачиваются. Некоторое время иллюзия обманывала даже нас, несмотря на наши дары. Но теперь, когда мы все увидели её насквозь, мы можем выйти из петли. Мы отъехали от шоссе всего на милю, не на восемнадцать. И Оазис ждёт в миле отсюда — максимум в миле.

— Интересно… они уже знают, что мы идём?

— Вряд ли.

— «Вряд ли»? Может, но вряд ли? Это всё, что ты можешь, Пантея?

— Чары повторения на этом участке дороги — автоматический обман, он не требует их внимания, не требует обслуживания. Возможно, мы — первые, кому удалось его преодолеть.

— Возможно, — эхом повторил я. — Возможно? Но если до нас кому-то удавалось, значит, они не доверяют этому целиком. Они будут настороже.

Я прижал ладонь к груди.

— Мне не надо было есть тот сэндвич в Селлсе. Изжога — зверская.

Хотя её собственный страх был заметен, Бриджет протянула руку, ущипнула меня за щёку и сказала:

— Будет проще простого, бойфренд.

— Во всех фильмах, в такие моменты, когда кто-то говорит «проще простого», так никогда не бывает. Это всегда как раз тогда, когда начинается умирание.

— Это не фильм, — заверила она, но в голосе звучал страх, который ей не удалось скрыть. Она поехала дальше — к Оазису Света.

Негостеприимная земля постепенно поднималась, пока мы не вышли на гребень и не увидели перед собой чашу в рельефе — может, милю в диаметре: словно кратер, куда тысячелетия назад ударил крупный метеорит или небольшой астероид, хотя это могло быть и обычное геологическое образование. О геологии я не знаю ничего, кроме того, что узнал о Криптоне, родной планете Супермена, когда мне было тринадцать. В Оазисе Света пальмы, кустарники и цветы были столь пышны, что лощина, где Республика Бибса вела свои дела, казалась пустынной по сравнению с этим местом. Очевидно, под землёй лежал крупный водоносный слой, и они качали из него воду, не заботясь ни о сохранении, ни о законах, регулирующих водопользование в этом иссушённом штате.

В Оазисе были и другие штуки, которых не было в Республике Бибса: сорокофутовый Плетёный человек, Ти-рекс — вдвое больше реального динозавра, сваренный из стальных листов, — и храм ацтеков.

Хотя поселение внизу выглядело безлюдным, Бриджет быстро сдала Mountaineer назад от кромки чаши — если это и правда была чаша-кратер, — так, чтобы нас не могли увидеть снизу, и заглушила двигатель.

— Если не считать растительности, — сказала она, — похоже на одну из версий фестиваля Burning Man в Неваде: эти странные конструкции, эти произведения искусства, если их так можно назвать.

— Это место великого зла, — сказала Пантея Чинг. — Безумия и яростного гнёта. Рабства. Убийств. Изнасилований, которые он называет освобождением.

— Если там всё настолько плохо, — сказал я, — почему разбираться с этим должны мы? Почему власти не знают, что тут происходит? Почему они не прикрыли эту лавочку?

— Равнодушие. Коррупция. Страх быть отменёнными теми, кто контролирует нарратив. Люди высоко в правительстве, в индустрии, в медиа — они приезжают сюда время от времени, чтобы наслаждаться всем тем, что в других местах запрещено.

Пантея вышла из Mountaineer и тихо прикрыла дверь.

Мы — остальные, вместе с Уинстоном, — подошли к провидице. Она стояла в жаре под девяносто, глядя вверх, на край кратера, в сторону Оазиса, который оставался вне поля зрения, будто воздух был насыщен откровениями, которые она вылавливала из него, как рыболов черпает сетью рыбу. Она казалась неземной — хрупкой, как тонкая фарфоровая статуэтка, и в то же время яростной, как героиня жестокого аниме. Тёплый ветер трепал её взъерошенные волосы, словно сонорские боги смотрели на неё с любовью. Жара будто не имела над ней власти: на лице не было ни малейшего блеска пота, хотя мы все лоснились, а Уинстон потел единственным доступным ему способом — мокрым носом и высунутым языком.

— Он очень богат и когда-то был знаменит, — сказала Пантея. — Он знает, как используют власть: кого ею можно согнуть, кого — сломать, кто будет сопротивляться и как преодолеть это сопротивление.

— Кто этот ублюдок? — спросил Спарки. — Только не говори, что он и есть Свет. Кто он на самом деле?