— Конечно, ты ей нравишься. Она два года ждала, когда ты появишься.

— О чём вы?

— Она знала, что у тебя будут голубые глаза и что ты каким-то образом спасёшь ей жизнь машиной, хотя думала, что ты будешь куда выше и будешь ездить на Porsche, а не на Toyota.

— Я не низкий, — сказал я. — У меня метр восемьдесят.

— Не переживай, — сказал Спарки. — Она метр шестьдесят восемь, так что ты для неё более чем высокий.

Бриджет вернулась из дамской комнаты, и подошла официантка принять заказ на напитки — кофе, кофе, Cherry Coke, — а Спарки отправился в мужскую.

— Ты краснеешь, — сказала Бриджет.

— Нет, — соврал я, — здесь просто жарко.

Чудовища объявились лишь минут через двадцать — я даже не знал, что чудовища вообще будут, — так что у меня оставалось достаточно времени ещё сильнее обескуражиться, прежде чем моя растерянность уступила место ужасу.

Она сказала:

— Мне следовало извиниться перед тобой ещё там, на «Свитуотер Флаинг Эф». Прости, что назвала тебя чёртовым нацистским зомби.

— Меня называли и похуже, — заверил я, и это было правдой. Те ребята из обычной школы, которые проигрывали орфографические конкурсы, были матерщинниками первейшего разряда.

— Я ещё отходила от хлороформа, которым меня накачали, была в растерянности и до тошноты переживала за дедушку. Не надо было называть тебя никчёмным куском мусора. И прости, что ударила тебя в грудь.

— У тебя крепкий удар.

— Я тебя больно ударила?

— Нет-нет, — соврал я. — Но удар у тебя очень крепкий.

— Дедушка повесил в подвале под потолком боксёрский мешок и научил меня бить по рёбрам. Он и спарринговал со мной. Когда мне исполнилось четырнадцать, он перестал щадить меня. Он отличный учитель.

Я боялся, что она в любую минуту заговорит о браке — и я снова онемею. Поэтому я сказал:

— Почему вы прятались в таком месте, как это ранчо? Ты же из Флагстаффа. Откуда ты вообще узнала про «Свитуотер Флаинг Эф»?

— Когда-то это был красивый курорт и одновременно действующее ранчо, не просто ранчо для туристов, так что ты мог выбрать любой уровень — какой опыт тебе нужен. Там Спарки и Жанетт провели свой медовый месяц: ловили телят лассо, клеймили их, укрощали диких мустангов. А ещё это была ферма гремучих змей. Дедушка с бабушкой доили змей — собирали у них яд, чтобы его отправляли на изготовление противоядия. Правда же, чудесный, совсем другой медовый месяц?

— Достаточно романтично для романа Дафни Ларкрайз, — сказал я.

— Бабушка Жанетт, наверное, была удивительной, — сказала Бриджет. — Я её не знала. Она умерла за год до моего рождения. Дедушка стал мне замечательным заменителем отца, но было бы хорошо иметь и заменитель матери. Моя настоящая мать, Коррин, меня не хотела.

Я не смог бы перестать смотреть на неё, даже если бы на кухне что-то взорвалось и завыла пожарная сирена.

— Кто может тебя не хотеть? Да любой бы тебя захотел, — услышал я себя и поспешил уточнить. — То есть… почему, чёрт возьми, она могла тебя не хотеть?

— У Спарки и Жанетт не было своих детей, и они удочерили Коррин, когда той было четыре. Похоже, мать Коррин либо много пила, либо сидела на наркотиках во время беременности, так что Коррин с самого начала была не в порядке. В детстве — проблема, во взрослом возрасте — ещё большая проблема. Очень красивая. У меня есть её фотографии. Но через неделю после моего рождения она отдала меня Спарки и ушла. Он больше никогда её не видел. Он заявил о пропаже, но власти не нашли никаких следов. Не нашли и трое частных детективов, которых дедушка нанимал в первые два года после её ухода. Будто она вышла из этого мира — в другой.

Когда тебя растили в приюте, остальные дети были не все из тех, кого бросили на шоссе в трёхдневном возрасте. Кто-то попадал в «Матер Мизерикордие» уже достаточно взрослым, чтобы помнить родителей, которых потерял, — или родителей, которые их мучили и подвели. Одни прятали боль. Другие не могли. Мы были большой семьёй — и в целом счастливой, потому что клариссинки любили нас и потому что мы заботились друг о друге, — но мы знали: наше счастье — это корабль, плывущий по водам, тёмным от скорби.

Я сказал:

— Знать имя матери, видеть её лицо, пусть даже только на фотографиях, — это делает всё куда тяжелее, чем если бы она была неизвестна, полной тайной. Мне жаль, Бриджет. Такой груз — страшная ноша.

— Ну, — пожала она плечами, — это же не так, будто я любила её и потеряла. Я её никогда не знала.

Я и сам часто говорил что-то подобное. Это была защита — чтобы острые чувства не воскресали.

Развернув салфетку и расправив её на коленях, Бриджет сказала:

— Но мне кажется, дедушку это сильно изранило. При всех бедах, что приносила Коррин, он её любил. А незадолго до всего этого он потерял Жанетт — рак.

— Ему так повезло с тобой, — сказал я. — Ты стала для него всем: и разницей, и благословением, — я снова услышал себя и добавил: — Я имею в виду: вдовец с неблагодарной дочерью… ему нужен был кто-то, кто вернёт ему чувство смысла.

В этот момент Спарки вернулся из мужской, а официантка, Дарлин, принесла напитки. Пышнотелая брюнетка лет сорока, с, наверное, тремя фунтами волос, завитыми в роскошную конструкцию и заколотыми на макушке. У Дарлин был шелковистый, дымчатый голос певицы кабаре, телесное присутствие оперной дивы и уверенность тореадора. Спарки она называла «мистер Мужчина», меня — «Хорист» (почему — понятия не имею), а Бриджет переименовала в «Ангела», и я её полностью понимал. Дарлин предостерегла нас от куриного супа. Она посоветовала мини-бургеры с рваной свининой, коул-слоу и жареным луком — с картошкой фри, — и приняла наш заказ.

Когда Дарлин ушла, пообещав вернуться минут через десять, Спарки сказал:

— Ну что, детки, ладите?

— Мне жаль Жанетт и Коррин, — сказал я.

— Ну, — сказал он, — можно сделать неправильный выбор и позволить такой потере разрушить тебя, а можно сделать правильный выбор — и быть благодарным за всё, что было до потери. Скорбь должна поставить тебя на колени, но если ты так и останешься стоять на коленях всю жизнь, ты словно говоришь, что лучше Бога знаешь, как должен быть устроен мир. А ты не знаешь. — Он посмотрел на Бриджет. — Так он метр восемьдесят. Тебя это устраивает?

Она положила руку ему на плечо и нежно сжала его.

— Он в самый раз, дедушка. Вообще-то я боялась, что он окажется ростом с баскетбольную звезду и на нас будут глазеть везде, куда бы мы ни пошли. — Она улыбнулась мне. — Я так понимаю, дедушка сказал тебе, что я два года тебя ждала.

Её глаза были тёплого зелёного цвета карибской воды, и мне казалось, что я уплываю на их взгляде.

— Э-э… ну тогда… а если тот парень в твоём… в твоём предчувствии… если это был не я?

— Это было не видение. Предчувствие. И это ты. Я уверена. Как это мог быть не ты — если учесть, как мы встретились и что мы такое?

— Но мы же не знаем, что мы такое.

— Именно. — Она нахмурилась. — Я уверена, что это ты и что так и должно быть, но, может, ты не уверен.

Спарки не дал мне возможности неловко запороть момент.

— Куинн уверен. Просто ему не слишком везло с девушками, вот и нет уверенности, когда речь о романтике. Дафни Ларкрайз таких, как он, знает. Он довольно похож на Кенни Тэлбота из «Страховки любви».

— Обожаю этого персонажа, — сказала Бриджет.

— Он застенчивый, как Кенни, — сказал Спарки, — не уверен в себе, возможно, слишком скромный себе во вред, но потенциал у него огромный.

— Знаете, я прямо здесь, — сказал я.

— О да, безусловно, — сказала Бриджет. — Вот за это ты мне так и нравишься. Ты всегда прямо здесь, в моменте, никогда не теряешься в себе и не улетаешь куда-то. Сейчас это редкое качество. Мы познакомились только сегодня утром, а у меня чувство, будто я встретила тебя два года назад.

Спарки уловил момент, когда я начал приспосабливаться к высокой странности нашей ситуации, когда моя растерянность стала смягчаться во что-то вроде восхитительного изумления. Он перестал быть болельщиком романтики и превратился в заменителя отца с обычными заботами. Лоб у него сморщился. Серый взгляд стал кремневым.