— Какой болван пригласит этих червеголовых? — сказал Спарки.

Уинстон фыркнул, словно соглашаясь.

— Болван, — сказала Пантея, — который верит всем легендам, выросшим на почве Нихилим; который знает Нихилим под другими именами, данными им в мифах, которые на самом деле вовсе не просто мифы; болван, который восхищается их эгоизмом и беспощадностью и хочет, чтобы они сделали его могущественным. Есть ритуалы, чтобы открыть дверь, но не ритуалы притягивают Нихилим. Их притягивает страсть тех, кто их зовёт. Ритуалы не обязательны. Нихилим могут быть допущены в наш мир и человеком, которого пожрала настолько сильная жажда власти, что ради господства над другими он или она совершит любое преступление, любую мерзость. Такой человек становится дверью, даже не понимая этого.

— Тогда мы обречены, — объявил я и набил рот полной вилкой восхитительного салата из трёх видов бобов. Я не имел в виду, что у нас нет надежды. Даже когда с высоты десяти этажей срывается глыба известнякового карниза весом в тонну и вы стоите прямо под ней, недоумевая, что означает стремительно растущая на тротуаре тень, — надежда всё равно есть. Если бы я считал, что надежды нет, я бы отложил бобовый салат и сразу перешёл к десерту — к булочкам с корицей и пеканом. — Обречены, — повторил я.

Бриджет понимала, что я имею в виду. Пока у меня был набит рот, она сказала:

— Всё больше и больше, повсюду в мире, людьми управляют не те, кто хочет служить, а те, кто правит в безумии власти и требует полного подчинения. Кажется, их всё яростнее вдохновляет путь к ещё большей жестокости. Они называют свою ненависть справедливостью и считают её добродетелью. Сколько Крикунов — Нихилим — они сознательно и бессознательно привели к нам?

— Может быть, легионы. А может, и нет, — сказала Пантея. — Но когда те, кто нами управляет, достигают абсолютной власти, это всегда и везде приводит к безумию и массовым убийствам. Какими бы ни были силы, выставленные против нас, мы должны сопротивляться. Если мы проиграем, то здравомыслящие среди нас будут погибать в холокосте за холокостом — вместе с безумцами и безумицами, которые ненавидят нас за то, что мы не разделяем их бреда.

Возможно, пора было переходить к булочкам с корицей и пеканом.

Минуту-другую мы ели молча: сквозняки шевелили свечные огоньки, и саламандры света извивались по стенам и скользили по блюдам на столе. Гром грохотал, перекатывался. Дождь, подхваченный ветром, трещал и шлёпал по гофрированной металлической крыше и стенам. В кино это называют «атмосферой». Матушка-природа разыгрывала Хичкока, когда нам был нужен канал Hallmark Channel. Каждый кусок, который я проглатывал, только усиливал голод, а пиво не влияло на трезвость — как, возможно, никакое количество прекрасной еды и питья не способно насытить узника, который обедает в тени электрического стула.

Спарки обдумывал всё, что рассказывала Пантея.

— «Бессмертные», говоришь. Но мы убили двоих на заправке только вчера вечером.

— В первой вселенной они бессмертны. Там они осуждены на бессмертие. Но здесь, куда им нельзя, они смертны. И когда они приходят сюда, они сходят за Ришон.

Для любого, кто не пережил того, что пережили мы, этот разговор прозвучал бы как чаепитие у Безумного Шляпника.

Спарки не сдавался.

— Зачем им отказываться от бессмертия, приходить сюда и рисковать смертью?

Хотя аппетит у Пантеи был как у человека вдвое крупнее её самой и хотя даже в своей тихой манере она производила мощное впечатление, в этой сумрачной комнате, освещённой языками пламени, временами она казалась тонкой и прозрачной — как те невесомые плёнки света, которые проходили через красные гранёные чашечки, чтобы открыть её лицо.

— Зачем рисковать смертью? Потому что в их мире они живут среди руин, которые сами создали, и у них нет способности создавать что-то новое. Они существуют, чтобы разрушать. Разрушение — их единственная радость. До такого состояния они себя добровольно довели, когда достигли полной порочности Нихилим. Потому что в их мире больше нечего ломать. Там только щебень и пыль. Они живут в фрустрации и ярости, которые ничем не утолить. Что даст им превращение оставшегося щебня в пыль, а пыли — в ещё более мелкую пыль? В этом нет удовольствия. Будучи бессмертными, они лишены возможности убить друг друга или самих себя. И потому они жаждут этой второй вселенной, где ещё так много можно уничтожить, где есть люди, которым можно причинять великие страдания, так много тех, кто ждёт, чтобы быть развращённым и убитым, — и так много тех, кто уже на пути к тому, чтобы самим стать Нихилим. Когда-то бывшие любимыми богоподобными созданиями, Нихилим знают, что существует новое творение, и они жаждут подняться из своей вселенной в нашу и быть среди нас — даже ценой утраты бессмертия.

Меня охватило тяжёлое, роковое чувство, и я больше ничего не положил себе на тарелку. Сначала я подумал, что оба вида удушающей тревоги — и беспокойство, и мука — испортили мне аппетит. Мука относится к известному, тревога — к неизвестному. Ужас того, что я теперь знал, и страх того, что ещё может случиться, были достаточны, чтобы отбить охоту к еде даже у голодного человека. Однако, слушая разговор остальных, я понял: вилку я опустил не из-за страха. Роковое чувство было скорее чувством утраты — осознанием того, что, начиная со вчерашнего дня в «акусочной Бинов, когда агенты ISA зажали меня с двух сторон у стойки, и дальше, с тех пор, меня медленно лишали ощущения, что я живу в культуре, где разум ценится выше неразумности, а вежливость — выше заученной ругани, как когда-то действительно было. Я хотел снова стать тем наивным девятнадцатилетним парнем, который писал статьи для Arizona! и мечтал написать роман, — но дороги назад к нему не существовало.

Мне бы пригодилась хорошая таблетка от изжоги. Плащ-невидимка тоже оказался бы полезен. И пуленепробиваемый папамобиль, который есть у Ватикана.

— Мы застрелили двоих на заправке, предотвратили массовое убийство, — сказала Бриджет, — но, насколько мы можем понять, эта история почти не попала в новости.

Пантея наколола вилкой ломтик дыни и нарезала его на кусочки.

— СМИ в основном делают то, чего хотят власти. К тому же в любом деле, где фигурируют мёртвые Нихилим, власти хотят как можно глубже закопать историю — потому что они не могут объяснить покойников.

— Вы имеете в виду… то, что показывают вскрытия?

— Нет. Когда Нихилим умирают в этом мире, они умирают как Ришон, как мы. Только мы, alufim shel halakha, способны видеть их такими, каковы они есть. Вскрытие не обнаружит монстра. Истинная природа Творения всегда остаётся сокрытой.

— Потому что Нихилим не из этого мира, — сказал Спарки, — у них здесь нет истории. Нет прошлого. Нет личности.

— Именно, — подтвердила Пантея. — Их отпечатков нет ни в одной базе. У них нет работы, нет семей. Деньги они крадут — или убивают ради того, что хотят. Они живут под чужими именами, с изготовленными личностями. Мёртвый мужчина или женщина вроде этого — полностью неотслеживаемый — для властей загадка, которая мучает их десятилетиями.

Пантея сделала паузу и съела дыню.

Поняв, что больше говядины ему не достанется, Уинстон свернулся на своём кресле и уснул.

За окном уже стояла тьма. Молния и гром продолжали терзать небеса, дождь всё ещё лил — так что сегодня не будет и шоу жуков и летучих мышей.

— В девятнадцатом веке, — продолжила Пантея, — даже в начале двадцатого, когда не существовало водительских прав, карточек социального страхования и медицинских страховок, найденный мёртвым и неопознаваемый чужак считался просто бродягой того или иного рода. Никто особенно не задумывался. Теперь, когда государство отслеживает каждого с рождения, а Google знает о вас больше, чем вы знаете о себе, тело, которое нельзя идентифицировать, их глубоко тревожит. Особенно когда причиной смерти было насилие — так или иначе, — и когда неопознаваемые жертвы сами совершали насилие до того, как их убили. Иронично, учитывая одержимость дорогого Хакима, но власти всё чаще приходят к мысли, что мёртвые Нихилим могут быть внеземными существами.