Я моргнул — и пёсий взгляд исчез. Посмотрев на Бриджет и Пантею, я увидел: на них обрушилось видение куда более мощное, чем моё смутное предчувствие надвигающегося зла.

Таинственная жизнь Спарки Рэйнкинга — до того дня, когда Бриджет попала под его опеку, — оставила ему навыки воина и одновременно отточила наблюдательность. Хотя из нас четверых лишь он один не обладал сверхъестественными дарами, он понял: троих остальных стиснул общий ужас. Когда он заговорил, его голос разорвал жуткую тишину — и вместе с ним вернулись звуки города, сладкая музыка.

— Эй, что с вами? Что такое?

Бриджет вздрогнула и обхватила себя руками.

— Я видела… мёртвый город.

Пантея сказала:

— Я видела мёртвый мир. Ни одной человеческой жизни — от полюса до полюса. Я не знаю как, почему и когда, но это придёт, если…

— Это придёт, — согласилась Бриджет, — если мы и другие, такие как мы, не уничтожим Нихилимов — всех до последнего.

Выражая собачье нетерпение, Уинстон затанцевал на месте.

Мы поднялись к нему на крыльцо, и свет фонарей окружил нас со всех сторон.

У сестёр была управляющая, жившая при приюте, — Хильда Детрих. Днём она делила кабинет с помощницей, Розой Джонс, — их комнаты находились слева от вестибюля. В этот час Хильда была бы у себя, на первом этаже, и отозвалась бы на редкого ночного посетителя. Мы не собирались звонить и втягивать её во всё это.

Пантея положила ладонь на массивную дубовую дверь. Замок отпустил, мы прошли за Уинстоном в вестибюль, а Спарки тихо прикрыл дверь за нами. На буфете горела маленькая лампа с кисточками на абажуре — ночник.

Я вошёл в кабинет Хильды. Ориентируясь лишь на рассеянный свет уличных фонарей, пробивавшийся через окна, я сел за стол Розы — одно из двух рабочих мест в этой просторной комнате.

Телефон Panasonic имел подсвеченный дисплей в верхней части наклонного корпуса, а слева — подсвеченный список: семь телефонных линий и шестнадцать точек внутренней связи. Вверху внутренней связи значилась сестра Агнес Мэри — настоятельница. Не каждую сестру можно было вызвать к ней в комнату, но третьей в списке была сестра Тереза — психолог и консультант, которая когда-то рассказывала мне про муравьёв, птиц и рыб.

По многим причинам мы не хотели поднимать на ноги весь приют из-за нависшей угрозы, хотя бы потому, что в общей суматохе наша подозреваемая могла бы получить шанс сбежать — или причинить вред нескольким детям, напоследок совершив ещё один приступ злобы. Нам нужно было изолировать её для разговора и управиться с любой реакцией, какую она может выдать.

Интерком работал в режиме громкой связи, так что трубку поднимать не требовалось. Я нажал кнопку напротив имени моего терапевта. В её маленькой комнате прозвучал бы электронный сигнал — возможно, достаточно громкий, чтобы разбудить, если она спала.

— Сестра Тереза?

Она ответила сразу — в голосе звучало недоумение, но не страх: двойная новизна — мужской голос в этом женском мире и вызов в такой поздний час — её не испугала.

— Кто там?

Я говорил тихо.

— Я должен был понять всё ещё на муравьях, но мне понадобились птицы и рыбы.

— Куинн? Куинн Киксильвер?

— Да. Простите, если я вас встревожил. — Я знал, что нет: сестру Терезу трудно было встревожить. Но меня хорошо воспитали, и вежливость сидела во мне крепко. — Мне нужно срочно с вами поговорить.

По списку интеркома на её телефоне у неё загорелся бы индикатор места, откуда идёт вызов. Она тоже перешла на шёпот.

— Вы в кабинете Хильды? Разве мы не заперты на ночь как следует?

— Надёжно, как банк, — заверил я. — Сможете подойти сюда?

— Да, конечно.

— Пожалуйста, никому не говорите и приходите тихо. У меня неприятности.

Я отключился и включил настольную лампу.

Уинстон шёл впереди. Пантея и Бриджет вошли из вестибюля и быстро опустили жалюзи на двух окнах, выходивших на улицу. Спарки вошёл следом, оставив дверь приоткрытой.

Не прошло и минуты, как мы услышали шаги сестры Терезы в вестибюле. Эти монахини носят простые белые хабиты — без накрахмаленных намёток. Голову частично покрывает платок, ниспадающий на спину, — они называют его «вуалью». Судя по всему, когда я вызвал её, сестра ещё не легла: она вошла одетая так же, как и днём.

Она ничуть не больше встревожилась, обнаружив четырёх человек и пса, чем тогда, когда услышала меня по интеркому. Я и забыл, как сильно она похожа на покойную Арету Франклин. Я вспомнил весенний концерт талантов: она, чтобы снять напряжение с дрожащих учеников-исполнителей, открыла программу сама — с огоньком спела свою версию Respect, переписав слова так, что песня превратилась в предупреждение о печальной судьбе, которая постигнет учеников «Матер Мизерикордие», если они не будут делать в точности то, что велит учитель.

Она подошла ко мне, и мы обнялись. Когда я представил ей моих спутников, она всем пожала руки, а потом наклонилась и почесала Уинстона за ушами.

— Какой красавец.

Мы с сестрой Терезой сели в офисные кресла напротив друг друга. Бриджет и Пантея остались у шкафов с картотекой. Спарки закрыл дверь.

— Вы, — сказала сестра, — последний мальчик, от которого я ожидала бы услышать, что у него неприятности. Я не нахожу это правдоподобным. Какие ещё неприятности могут быть у вас?

— У меня есть новости об Энни Пайпер.

Лицо, созданное для улыбок, сложилось в мрачную гримасу. Она знала: хорошие новости об Энни не приносят вот так — среди ночи, по интеркому, шёпотом.

— Эта драгоценная девочка.

— Мне не выразить, как мне жаль говорить вам о том, что, когда Энни пропала много лет назад, её похитили и загнали в… сексуальное рабство. Недавно её убил человек, который чудовищно над ней издевался.

Сестра прикусила губу, склонила голову и перекрестилась. Я сидел так, что лампа за моей спиной подсвечивала меня, а она оставалась в потускневшей тени, но даже в слабом свете её кожа цвета красного дерева казалась отполированной — как лицо святого на одной из церковных статуй. В глазах дрожали непролитые слёзы.

— Полиция взяла его, этого чудовища? Его арестовали?

— Пока нет. И это ещё не всё. Мне тяжело говорить вам, но Кейко Исигуро похитили те же люди.

Удар, словно рыболовные крючья, дёрнул её черты и вытянул их в маску боли.

— Она…? Нет! Только не Кейко. Только не она — тоже.

— Кейко жива, но она многое пережила. Её история скоро будет в новостях. И есть ещё.

Сестра Тереза вцепилась в наперсный крест на цепочке и сжала его в правой ладони так крепко, словно хотела удержать им весь мир.

— Ещё? Господи, только не ещё одна из наших девочек.

Я покачал головой.

— Литтон Ормонд.

Шок и горе уступили место недоумению. Она посмотрела на меня так, будто я заговорил бессмыслицей.

— Литтон? Литтон Ормонд? О чём вы?

— Кто-то — нечто — в «Матер Мизерикордие» служит наводчиком для торговцев людьми, которые ответственны за Энни и Кейко. И этот же самый человек почти наверняка сообщил Корбетту Ормонду, где тайно спрятали его сына.

Она моргнула раз, другой. Ресницы стряхнули искры слёз — и больше они не наворачивались. Лицо затвердело от гнева, словно горя было недостаточно в ответ на нарастающий кошмар.

— Куинн? Откуда вы это знаете? — Она с более острой, чем прежде, внимательностью оглядела каждого из моих спутников. — Кто ваши друзья?

Если бы я начал рассказывать про aluf shel halakha и детей, которые рождаются в этом мире без отца и без ДНК матери, если бы заговорил о тварях из первой вселенной — я потерял бы её именно тогда, когда нуждался в ней больше всего.

Я сказал:

— Поверьте мне, сестра. Всё прояснится, когда мы сможем посидеть здесь с сестрой Маргарет и задать ей вопросы.

— Сестра Маргарет? О чём вы хотите её спрашивать?

— Связь очевидна. Она поддерживала Энни в писательстве и направила её в определённый колледж, где Энни дали стипендию — возможно, оплачиваемую Боди Эммерихом.