По-прежнему ни одного Нихилима. И, кроме звуков, которые издавали мы сами, вокруг стояла тишина.

Мы привели наших подопечных к лифтам, которыми раньше не решались пользоваться. Первая кабина связывала этот уровень с нижними мирами; вторая шла только наверх, в гараж.

Спарки, Пантея и Уинстон уговорили девятерых Особых втиснуться с ними во вторую кабину — там было тесно. Мы с Бриджет решили воспользоваться винтовой лестницей в шахте, подсвеченной синим неоном, пока остальные поднимались в гараж и садились в два Mercedes Sprinter Cruiser из четырёх, где ключи ждали в подстаканниках.

Побег начался с образцовой прытью, и теперь ничто не могло пойти не так — кроме того, что всегда идёт не так в подобных сценах. Именно когда казалось, что дальше в этом приключении остаются лишь рёв моторов, визг шин, облака пыли, ликующие беглецы и чествование героических спасителей на каком-нибудь будущем торжестве, вот тогда-то и должен был грянуть шквал пуль или появиться дрон-призрак с ракетами Hellfire, или напасть обитатели первой вселенной — с щупальцами вместо пальцев и когтями, способными вспороть камень.

По часам выходило, что над миром наверху уже оседают сумерки. Если нам вообще оставалась хоть капля милости, то длиться ей было минуту-две.

Когда створки лифта сомкнулись, дверь напротив театра открылась. Из комнаты, где рабочие ранее начали просыпаться после седативных препаратов, вышел мужчина. Бриджет просунула правую руку — вместе с пистолетом — в сумочку, а я держал Glock опущенным, у бедра, прикрывая его от незнакомца своим корпусом.

Высокий, с плечами-плитами, с ястребиным лицом и аккуратной, но густой чёрной бородой, этот тип выглядел бы серьёзной бедой, если бы был одет во что угодно, кроме бледно-зелёных больничных скрабов, а на шее у него не болтался стетоскоп. Как врач при Дионисии Старшем, медик на вакханалиях, раздатчик экстаза в таблетках, костоправ и латающий ссадины для Особых подборок, получающий миллион в год плюс любую орги-активность по вкусу, он, возможно, нуждался в костюме человека в белом халате, чтобы сохранять авторитет своего положения. А может, его так соблазнило то, что предлагал Оазис, что ему требовались скрабы и стетоскоп, чтобы напоминать себе, кто он и что он.

— Эй, док, — крикнула Бриджет, смело двинувшись к нему. — У меня тут, типа, в руке штука, и я не знаю, что это. Немного пугает, ну понимаешь… Можешь, типа, глянуть?

Мы не были в той домашней форме, которую Эммерих требовал от детей души. Именитые посетители, приезжавшие сбросить с себя цивилизованность и поваляться в грязи, были бы одеты лучше нас — усыпанные бриллиантами и Rolex, в Louis Vuitton и Gucci. В нашей плебейской готовой одежде мы ставили его в тупик. Как козёл в гоне, он пялился на Бриджет, лишь скользнув взглядом по мне. Он был настолько уверен, что Оазис остаётся неприступным убежищем от любых законов и норм, что не заподозрил, в какой ситуации оказался, пока Бриджет не вынула из сумочки пистолет, а я не показал свой.

Я и сам не понял, что скажу, пока не сказал. Но вопрос показался неизбежным, учитывая его возвышенное положение в этой зловещей карманной вселенной.

— Особая подборка по имени Камилла… как она умерла?

— Ох, дерьмо.

— Ты её лечил?

— Ох, блядь.

— Ты пытался её спасти?

— Послушай… я не мог.

— Как она умерла? — спросил я снова. Теперь это было не столько вопросом, сколько требованием.

Его глаза были цвета патинированной меди. Пальцами правой руки он перебирал блестящие детали на конце стетоскопа, как чётки, — колокол, плоскую мембрану, ребристую мембрану, — умоляя какого-нибудь покровителя продажных врачей.

— Энни Пайпер, — сказал я. — Это было её настоящее имя. Как она умерла? Скажи мне сейчас же.

С его точки зрения коридор, должно быть, внезапно потемнел, потому что зрачки у него распахнулись широко.

— Тот тип сорвался. Он избил её сильно. Она была… она была месивом.

— Кто? Кто это сделал?

— Я не знаю.

Я поднял Glock и дал ему заглянуть в этот чёрный циклопический глаз.

Он дрожал.

— Я правда не знаю. Некоторые посетители известны, лица узнаваемые, но многих я не знаю. Ты тоже не узнал бы.

— Что вы сделали с ней? — сказал я, имея в виду: что стало с её телом.

Его ответ был ответом самодельного доктора, médecin Tant Pis, которого клятва Гиппократа направляла не сильнее, чем советы гороскопа.

— Пришлось её усыпить.

Бриджет ахнула — и лишь по её реакции врач, кажется, понял, насколько бесчеловечно прозвучал его ответ.

— Значит, когда ты её видел, она ещё была жива? — спросил я.

— Едва ли.

— Ты даже не попытался её спасти? Ты её усыпил — как собаку с неизлечимым раком?

— Послушайте, поверьте, вы должны дать мне хоть немного поблажки. Я не хотел этого делать. Решение принял Эммерих. Поговорите с Эммерихом. Решение принял он. Она была месивом. Она бы осталась калекой, чудовищно изуродованной, может, с повреждением мозга. Он сказал, что она больше не годится, что ей нечего дать. Послушайте, ладно, Эммерих — больной сукин сын, но он такой, какой есть. У него власть, а те, у кого власть, получают, что хотят. Так устроен мир, так оно и бывает. Она была месивом, в агонии. У нас здесь нет условий, чтобы лечить человека в таком состоянии. Послушайте, послушайте, я не мог позволить ей мучиться. Мне пришлось… мне пришлось прекратить её мучения.

— Давай я отплачу, — сказал я и выстрелил ему в голову.

Выстрел встревожил тех, кто находился в комнате, из которой врач вышел минутой раньше. Зазвонил перезвон тревожных голосов — по-английски и на языке, который мог быть корейским.

Я шагнул мимо мёртвого врача, осторожно выбирая, куда ставлю ноги. Он был месивом.

Когда мы с Бриджет вошли в комнату, где двенадцать спящих раньше были привязаны к кислородным баллонам, голоса одновременно смолкли. Лежаки были вычищены. Все двенадцать успели принять душ. Вместо белой пижамы на них были бесформенные серые робы и серые шапочки — словно кадровик Оазиса вдохновлялся тем поборником трудящихся, председателем Мао, который тоже похоронил миллионы трудящихся. Двадцать четыре глаза уставились на наши лица, потом — на оружие. Бриджет вскинула пистолет, а я убрал свой в кобуру, хоть рубашка теперь и прикрывала его.

— Кто говорит по-английски? — спросил я.

Вверх взметнулись двенадцать рук, и один мужчина шагнул вперёд.

— Я Мо Гун. Нас привезли сюда как квалифицированных рабочих, но обращались с нами как с рабами.

— Понял. Мы выбираемся отсюда. Идите с нами.

— Ошейники, — с тревогой сказал Мо Гун. — Боль почти убивает.

— Мы выйдем из зоны действия пультов, которые дают разряд, прежде чем они успеют ими воспользоваться. Ошейники снимем в другом месте. Пошли сейчас. Быстро.

Лифт вернулся из гаража. Пока ночь опускалась на каждый городок от Пептоу до Ахо и Флагстаффа, восемьдесят семь культистов начали имитировать жизнь на этажах ниже. Мы не смели делать два рейса. В кабину набилось четырнадцать человек. Мы поднялись в гараж в тишине неверия.

Большая гаражная дверь стояла открытой. Особые уже расселись по двум Mercedes Sprinter Cruiser. Пантея была за рулём одной машины. Спарки сидел на водительском месте другой, а Уинстон ехал рядом, на переднем сиденье, без всякого дробовика.

Бриджет взяла под контроль третью Sprinter, я сел в четвёртую, а рабочие в сером распределились между двумя машинами.

Электронный ключ в подстаканнике.

Рёв двигателя.

По-прежнему ни одного Нихилима.

Мы покинули летающую тарелку и съехали по рампе, словно катились сквозь странный сон. Единственным доказательством существования солнца была тонкая кроваво-красная полоска света на западе. Луна ещё не поднялась.

Плетёный человек вздымался в ночь, как и стальной тираннозавр. Глаз-во-рту-в-ухе — слышал-сказал-увидел. Ацтекский храм предлагал каменный алтарь, пропитанный кровью, который со временем наверняка заинтересует тех, кто будет собирать судебные доказательства в ФБР.