Апсаре перед её служением полагается принять ванну с душистыми травами, умастить тело благовониями, распустить волосы… Но теперь ничего этого не было.
Ночь, лес, постель из листьев, и мужчина и женщина со спутанными волосами, омытые не душистой водой, а водой из озера и проливным дождём.
Шорох капель по крыше сплетался с прерывистыми вздохами. Анджали не пошла долгой дорогой наслаждений, а сразу понеслась вскачь.
Мужские руки обхватили её бёдра, поддерживая, приподнимая и насаживая, и она почувствовала себя невесомой в этих руках. Лёгкой, как цветочный лепесток, который бросают в жертвенный огонь.
Но сейчас она не ощущала себя жертвой. Или служительницей. Сейчас она не служила, не отдавала, а лишь брала.
Наслаждение пробудилось властно, неотвратимо и сильно, как накатывающая морская волна. Только раньше оно появлялось внизу живота, а теперь растеклось от сердца и ударило сильнее, чем трезубец подземного правителя Гириши.
Слабо вскрикнув, Анджали выгнулась, дрожа и ловя эти драгоценные моменты абсолютного, запретного счастья. Когда каждая частичка тела и души звенели и дрожали, подобно струнам на лёгкой вине, что поёт тонко и нежно.
Апсарам не позволяется получать наслаждение. Они должны думать лишь о том, как доставить наслаждение мужчине.
Анджали дважды нарушила установленные правила – тем, что познала то, что полагается лишь мужчинам, и тем, что пренебрегла удовольствием мужчины, в угоду своим собственным желаниям.
Уже падая на ложе из листьев, она как-то лениво и издалека осознала своё преступление, так же лениво ужаснулась ему и… блаженно вытянулась, прислушиваясь, как звенят её струны.
Но в эту тонкую серебряную мелодию уже вплетались другие звуки – будто звучание лёгкой вины подхватила рудравина, у которой звук низкий, тягучий, который течёт мёдом. Но не сладким, а горьковатым, лесным, настоянным на лесных терпких травах, а не на сладких садовых цветах.
Теперь уже мужчина уложил женщину на спину, устраиваясь сверху.
Анджали раскрыла объятия, принимая его, чувствуя, что снова загорается, что мелодия её тела сплетается с мелодией тела мужского, и эта песня волнительнее, прекраснее той, которую вела она – так быстро и стремительно.
Дыхание Танду коснулось её щеки, его руки легли на упругие холмики грудей, погладили, сжали…
Он словно изучал её заново – на ощупь, прикосновениями губ, слиянием тел. И когда он начал двигаться в ней – сначала медленно, упоительно медленно, Анджали притянула его к себе, отыскивая губы, выпивая его дыхание, и впервые понимая, что такое – настоящее единение мужчины и женщины.
Как глупа она была. Почему так долго не могла осознать, что любовная наука – это не про доставление удовольствия. Это про доставление обоюдного удовольствия. Это как танец – гармония достигается лишь в слаженности. В обоюдной слаженности.
Танду оторвался от её губ, и в темноте Анджали услышала, как он тяжело и прерывисто вздохнул, а потом задвигался быстрее, сильнее, заполняя её, завоёвывая, но не причиняя боли. Как он мог причинить ей боль, если она желала этого завоевания? Если только и мечтала об этом?
Она оживала в его объятиях, напитывалась им, как засохшее деревце ашоки, когда после засухи начинается период благодатных дождей. И новая волна наслаждения накатывала, хотя всё ещё звучали серебряные звуки предыдущей волны.
Самый лучший мужчина во всех трёх мирах лежал на её груди, и Анджали не собиралась его отпускать. Обхватила за шею, обвила ногами, пропуская в себя глубже, как можно глубже, чтобы почувствовать Танду настолько близко, насколько это возможно двум существам. Она ласкала его спину, напряжённые ягодицы, что опускались и поднимались в таком же ритме, в каком танцуют заключительный танец арангетрама, когда уже не существует ничего, кроме звенящей музыки души, барабанного перестука сердца и гортанных вскриков в такт.
А Танду сейчас вскрикивал именно так. Не сдерживаясь, при каждом бешеном движении вперёд и вглубь, и его вскрики отдавались эхом в сердце Анджали. Она и сама судорожно всхлипывала при каждом толчке, подаваясь навстречу, отзываясь слаженным унисоном танцу любви. А потом ночной лес отозвался эхом слабому, но такому нежному и сладкому женскому возгласу и последнему вскрику-стону, который издал мужчина, прежде чем без сил упасть на травяную постель.
Какое-то время они лежали в тишине, приникнув друг к другу, восстанавливая дыхание, приходя в себя. Пальцы их переплелись, ладони соприкоснулись. Танду лёг головой на грудь Анджали, и она ласково гладила его волосы, перебирая жёсткие непослушные пряди, в которых застряли листья.
Постепенно дыхание Танду выровнялось, но ладонь снова скользнула по телу Анджали, спрашивая, предлагая, соблазняя.
– Хочу тебя снова, – выдохнул он ей на ухо, хотя кроме дождя никто не смог бы их услышать. – И потом ещё… и ещё…
Вместо ответа она поцеловала его в плечо, нашла губами губы, и мелодия двух вин снова зазвучала, сливаясь в упоительную песню.
Всю ночь под шум дождя они не разжимали объятий. Только перед рассветом они задремали – утомлённые, уставшие, утолившие первый голод, но не насытившиеся.
Уже проваливаясь в сон, Анджали намотала на руку ожерелье Танду.
– Чтобы не сбежал? – шепнул он, целуя свою возлюбленную в висок.
«Чтобы никто не разлучил нас», – мысленно ответила она.
Но утро пришло, и ничего не случилось.
Когда Анджали открыла глаза, небо розовело на востоке, и чистое небо обещало ясный, солнечный день. Умытый дождём лес был свежим и полным сил. И так же чувствовала себя Анджали – отдохнувшей, полной сил. А ведь ночь была безумной и бессонной…
Потянувшись, она улыбнулась своим воспоминаниям, но сразу же вскочила, и сердце испуганно и болезненно сжалось – Танду не было рядом. На постели в лесном ашраме лежала она одна.
«Чтобы не сбежал?», – так пошутил её муж вчера.
То есть она думала, что пошутил. А это была не шутка?..
– Танду!.. – крикнула Анджали с таким страхом и с таким отчаянием, что это дико заметалось между деревьев, вспугнув ещё не проснувшихся птиц.
Позабыв о том, что она совершенно раздета, Анджали спрыгнула с постели, готовая бежать сразу же и хоть на край света – лишь бы успеть, лишь бы догнать!
Но сразу же стало ясно, что никуда бежать не нужно.
Танду был здесь.
Он только что вошёл в воды озера, чтобы совершить утреннюю молитву и омовение.
Анджали застыла, глядя на него, а он смотрел на неё, оглянувшись через плечо.
Слышал, как она испуганно вопила. И видел, как она металась голышом туда-сюда…
Но во взгляде мужчины не было насмешки. Тёмные глаза смотрели глубоко и серьёзно.
Обычно он заходил в озеро по пояс, но сегодня вода едва достигала ему до середины бёдер. И он впервые за последние несколько дней не надел повязку на чресла. Хотя, всё верно… После того, что произошло ночью, смешно изображать стыдливость и прикрываться.
Только страх, пережитый только что, был настолько сильным, что не схлынул быстро.
Анджали пошла к озеру, чувствуя, как дрожат колени.
Если её муж подвизается и совершает молитву аскта по утрам, ей надо присоединиться к нему и тоже прочитать молитву…
Тут Танду повернулся лицом, и сразу стало ясно, что молитвы придётся отложить. Его мужское достоинство торчало вперёд и вверх, и он даже не подумал сделать шаг-другой в глубину.
Их любовь началась с водяных забав. Тогда Анджали впервые захотелось испытать запретное для апсар наслаждение. Тогда она впервые захотела увидеть, как её муж испытает наслаждение от любви.
Подняв руки, так что обнажённые груди упруго подпрыгнули, Анджали встряхнула волосами, потягиваясь и позволяя мужчине рассмотреть её всю – в розоватом свете восходящего солнца.
Вода была восхитительно тёплой, как парное молоко, и женщина зашла в озеро, покачивая бёдрами, проводя ладонями по телу. Мужской взгляд тут же метнулся следом, словно так же ласково поглаживая её кожу.
