Больше не будет ни песен, и теплых ласковых рук, а сказки кончились еще в тринадцать лет, когда вместо дома осталось пепелище. Ресницы намокли, и взгляд помутнел. Вытерев непрошеные слезы, Шэн Тао закрыла глаза. Говорят, если снится дом — это самые лучшие сны.

Когда за окнами стемнело и золотые лучи сменились прохладным серебряным светом луны, девушка вскочила, испугавшись, что проспала, но луна была еще низко: значит, ночь наступила совсем недавно. По небу вальяжно плавали тяжелые неповоротливые тучи, где-то вдалеке, в холмах, сонно ворчал и перекатывался гром. Захватив легкий бамбуковый зонтик, Шэн Тао тихо выскользнула из комнат и побежала по галерее. В густой и гулкой ночной тишине вдруг почудились чьи-то шаги; она резко остановилась, выдохнула, стараясь унять бешено стучащее сердце, и пошла спокойнее, и очень вовремя: из-за угла вышел человек. Увидев его ближе, Шэн Тао чуть не отшатнулась: это был тот самый воин с повязкой на голове и шрамом на брови. Он смерил ее внимательным изучающим взглядом:

— Простите, Чжоу-фужэнь. Я не хотел вас напугать.

Не узнал… кажется, попросил прощения вполне искренне. С трудом сохраняя спокойствие, Шэн Тао степенно кивнула и отступила к стене, пропуская его.

— Проходите вперед, Чжоу-фужэнь. С моей стороны невежливо не уступить вам дорогу, — поклонился капитан северной стражи с должным почтением и тоже отошел. Чтобы не спорить и еще дольше не разговаривать с ним, Шэн Тао прошла мимо, не оборачиваясь. Дом наместника постепенно погружался в сон, за бумажными окнами все реже мелькали тени, гасли желтые глаза фонариков и свечей, даже промокшие цикады смолкли, напуганные тропическим ливнем.

Сливовое дерево на заднем дворе она помнила очень хорошо. Оно чудом уцелело в пожаре, только ствол обгорел и кое-где потрескался, — а на ветвях, изогнутых, кривых и едва живых, распускались ярко-розовые цветы. Воспоминания нахлынули сильнее дождя, и, выйдя из крытой галереи, Шэн Тао раскрыла зонт, но никуда было не деться от воскресающей памяти. Мама, отец, учитель Шэн Лин — все дорогие, любимые лица сразу появились перед внутренним взглядом, и Шэн Тао прикусила губу и запрокинула голову, чтобы не позволить себе слез. Слезами не помочь — нужно действовать.

Под сливовым деревом стоял высокий человек в ханьфу цвета морской волны. Пока глаза не привыкли к темноте, трудно было разглядеть лицо, но высокий рост, гладкие черные волосы, зачесанные в простой узелок с серебряной заколкой, короткий кожаный наруч на правой руке Шэн Тао узнала сразу. Тело само подалось вперед, порываясь подбежать, обнять, уткнуться носом в эти шелковые складки одежды. Как же она скучала, как же молилась за него! Но отрезвило лишь воспоминание о той отстраненной холодности, которая скользнула в его взгляде, когда он впервые посмотрел на нее.

— Сан Гэ… — прошептала девушка едва слышно и сделала робкий, неуверенный шаг вперед. Брат обернулся; он уже не был тем юношей, что мог так безрассудно броситься с коротким клинком против троих вооруженных до зубов стражников, в глубине его темных глаз появилась затаенная тоска, а уголки губ печально опустились, он возмужал, раздался в плечах, стал серьезнее и заметно старше, но все еще был прежним, ее любимым старшим братом, которого она уже и не надеялась увидеть живым. Тем не менее, целый день и особенно при встрече он казался таким странным…

— Тао Мэй! — Цзинь Сан улыбнулся и раскрыл объятия, но она не подошла, глядя на него с легким недоверием. Смущенно кашлянув, он опустил руки. — Я так боялся, что это и правда ты… Но надеялся тебя увидеть. Убедиться, что ты жива. Ты так выросла, Тао Мэй… Жена генерала, надо же, — он усмехнулся, поправив несуществующую выбившуюся прядь, и подошел к ней ближе. Она не отступила, но заметно напряглась, словно готова была сорваться с места и убежать, едва почувствовав опасность.

— А ты? — тихо спросила она. — Кто теперь ты? Доктор Си говорил, что ты теперь пишешь левой рукой — что случилось?

— Как-то раз не удержался на лошади… Я все тот же, Тао Мэй. У меня много масок, но под ними я ничуть не изменился.

— У тебя глаза стали совсем холодные, — шепотом возразила она. — Ты никогда на меня так не смотрел.

— Князь запретил мне с вами разговаривать. Если он узнает, то пострадает много хороших людей, — сказал Цзинь Сан с болью, немного помолчав. — Но я должен сказать… Он послал в Наньхэ большое войско. Намного больше, чем те двести человек, которых от вас не прятали. Остальные отряды прибудут с разницей в один-два дня и окружат столицу. Если генерал Чжоу затеял мятеж или любую другую смену власти, то ему нужно придумать другой путь. Иначе… войско князя слишком велико. Насколько мне известно, генерал не брал с собой много людей. Как бы твой муж ни был умен, опытен и силен в бою, вы проиграете только потому, что вас будет меньше.

— Почему я должна тебя слушать? — нахмурилась девушка. — Ты служишь им, ты пишешь их указы… Откуда мне знать, что тебе не приказано мешать нам?

Цзинь Сан закрыл глаза, напрягся и замер, будто она его ударила. Шэн Тао замолчала, поняв, что сказала лишнего, стараясь задеть его и вытянуть из глубины настоящие чувства, чтобы он разозлился, сказал, что это все ложь, что он никогда бы не стал служить своим врагам, и что мэймэй ошибается, как ребенок, видя только то, что ей показывают… Но он молчал, и это молчание было страшнее крика.

— Это не так, — мягко возразил молодой писарь и взял ее за плечо одной рукой. — Я никогда бы не стал играть против тебя, Тао Мэй. Но сейчас я не могу противостоять им в открытую. Во-первых, это безумие, потому что их много, а я один. Во-вторых, от того, как я себя веду сейчас, зависит жизнь моих друзей. Мы должны быть осторожны.

Шэн Тао резко отступила и вырвалась. Цзинь Сан был высоким, она смотрела на него снизу вверх, невольно сжав кулаки, и если раньше их это забавляло, то сейчас было совершенно не смешно.

Он ходил свободным, в то время как был врагом на чужой земле, и мог делать все, что угодно. Он носил одежду северного княжества и нефритовый знак северной академии. Он записывал за послами и наместником и ни разу не отказался писать всю эту чушь. Он на равных говорил с этим капитаном, обладателем шрама на брови, причем так, будто они были старыми добрыми знакомыми. И то, что он говорил сейчас ей, совсем не походило на правду… Не может быть, чтобы Чжоу Мин не заметил ловушки. А Цзинь Сан пытается их отговорить от сопротивления, от хорошей стратегии с восстанием.

— Ты ничего не сделал, чтобы их спасти, только выполняешь приказы, вместо того, чтобы думать своей головой, — прошипела Шэн Тао и на всякий случай опасливо оглянулась, но луна светила ярко, цикады вопили в густой зелени явно громче ее голоса, и в саду они были одни. — Что, если действовать скрытно? Но ты и этого не захотел, испугался. Вместо того, чтобы с ними бороться, ты преспокойно разговариваешь с тем капитаном… Он убил нашего отца, он сжег наш дом! Как ты можешь теперь пить с ним чай? Они унижали тебя, издевались, а ты им служишь, как будто ничего не было! Как будто все пять лет тебя принимали там, как гостя! Что у тебя с рукой? — Шэн Тао схватилась за кожаный наруч. — Я не верю, что ты упал с лошади, ты слишком хорошо держишься в седле!

Цзинь Сан медленно вздохнул, будто собираясь с мыслями. В серебряном свете его лицо побледнело, но он сохранил самообладание и, скрестив руки на груди, отвел взгляд в сторону, не в силах смотреть в сверкающие глаза Шэн Тао и вспоминать все то, что пять лет назад произошло с ними обоими. Но она почему-то не понимала… Что такого ей наговорили?

— Хорошо, — произнес он сухо и холодно, и в его голосе, всегда нежном и ласковом с сестрой, вдруг зазвенела ледяная сталь. — Если хочешь знать, пожалуйста. Капитан сломал мне руку в первый же день. И не только руку. Я две луны заново учился ходить. В их темнице я чуть не умер, и спас меня доктор Си, а другие добрые люди помогли наладить жизнь, поступить учиться. А теперь, когда появился шанс сделать хоть что-то, князь всех нас сделал заложниками. Мы думали, что успешно играем против него, но он… в последний момент он обошел нас. Здесь на каждом шагу его люди, если они увидят, как я делаю что-то не так, то сразу же донесут ему. Мои друзья погибнут. Я не могу этого допустить. Тао Мэй, пойми, ты единственная, кому я могу доверять…