— Поставь отряд в строй. Не хватало ещё, чтобы нас увидели в таком виде.

Ксавьер кивнул. Голос Кейлин, как всегда, сразу выпрямлял спины.

Солдаты отлипали от стен и скамеек, поправляя ремни и плечи. Лука, самый крепкий и высокий, занял место слева. Рейа скользнула ближе к люку; пальцы всё ещё выбивали по ремню сухой, нервный ритм. Солин встал на полшага позади, по привычке быстро проверив лица своих и выходы. Тэрин прижал к груди прибор. Зелёные отметки на панели дрожали.

Снизу пришёл короткий, уверенный толчок. Гул двигателей осел в недовольный рык.

Люк раскрыли. В лицо ударил влажный, прохладный воздух с металлическим привкусом. Он сразу лёг на губы и в ворот.

Фонари посадочных мачт горели тускло-красными кругами и раздвигали туман.

Ксавьер втянул воздух ещё раз.

Они вышли ровным строем. Корабль остался за спиной чёрной, тяжёлой тушей над бетоном.

В конце платформы уже толпились люди. С десяток, потом ещё, потом больше: потёртые куртки, тряпьё, перевязанные руки, дети — на руках и просто рядом. Кто-то молчал, кто-то тянул шею, пытаясь разглядеть эмблему, кто-то уже кричал через других.

Гул голосов был рваным, нервным, будто каждый боялся не успеть сказать своё раньше соседа.

— Дозор… — выдохнул кто-то. — Настоящий Дозор.

Слово прозвучало слишком жадно. У Ксавьера свело скулу.

Вперёд вышли двое местных дозорных. Старший — широкоплечий, со шрамом от уха к губе, младший — сухощавый, с винтовкой на ремне.

— Платформа для посадки, — сказал старший. — Отойдите.

Из толпы шагнула женщина с опухшими глазами и царапинами на ладонях. На бедре у неё висел мальчик с туго перевязанным предплечьем. Он цеплялся одной рукой, второй прижимал локоть к груди с той осторожностью, с какой держат то, что и так едва держится.

— Вы же из Дозора… — пробормотала женщина. — Нам ещё в прошлом году говорили, что пойдут нормальные пайки, что склад откроют…

— Да что ты перед ними стелишься, — хрипло бросил кто-то справа.

— Им до наших животов дела нет, — отозвался старик из глубины.

Женщина потянулась к дозорному, вцепилась в рукав. Его плечо дёрнулось, кисть пошла вперёд.

Она отшатнулась. Пальцы мальчика соскользнули по грубой ткани её платья.

Ребёнок ударился спиной о бетон, ладони судорожно вжались в холодный камень. Воздух вылетел из него коротким, сорванным звуком.

Нога Ксавьера сама сделала полшага вперёд, корпус подался к ребёнку раньше, чем он успел приказать себе стоять.

Лука едва заметно изменил опору. Массивное плечо сместилось так, что этот полушаг стал просто качком вперёд, почти незаметным со стороны, а не выходом из строя.

Рейа перестала стучать пальцами. Кисть застыла на ремне, взгляд скользнул вниз — по мальчику, по тёмному сырому пятну на спине, — и тут же дёрнулся вверх, к красному кругу фонаря. Она сглотнула.

— Он ребёнок! — женщина упала рядом на колени.

— Он грёбаная помеха, — сказал старший дозорный. — У нас посадка и режим.

Младший даже не посмотрел вниз, только хмыкнул:

— Вы смеете идти против архонтов, дамочка?

Вибрация под ногами на миг сбилась.

— Развести людей, живо, — сказала Кейлин.

Она не смотрела ни на женщину, ни на мальчика. Держала взгляд на линии движения отряда, будто тряпьё, кровь, чужие руки — просто неровность пути.

— Лейтенант, — Кейлин повернула к нему голову. — Ваш отряд замедляет проход.

Челюсть Ксавьера сжалась так, что отдало в висок.

— В строй, — бросил сзади сержант. — Мы не санитарная часть.

На миг Ксавьер так и остался стоять.

Отряд подался ближе к нему.

Он заставил себя сделать шаг. Потом второй. На втором его будто толкнули в спину ровно настолько, чтобы стало стыдно.

Толпа нехотя расступилась. Старик с впалыми щеками и морщинами, будто врезанными в кожу тупым ножом, смотрел на них как на дождь: не с надеждой, не с просьбой — с тем знанием, что сейчас всё равно промокнешь.

Когда-то, в училище, голос инструктора звучал без трещины:

«Мы стоим между хаосом и порядком».

Тогда это казалось честью. Теперь — мокрым бетоном, мальчиком с синяком на спине и людьми, которых можно убрать с платформы одной строкой сверху.

У служебного входа их уже ждал офицер. Лицо у него было усталым, но без тех резаных складок, что проступали у людей у края платформы.

— Лейтенант Моррэн, — сказал он, шагнув вперёд. — Адмирал ждёт вас. Срочно.

Слово «адмирал» аккуратно накрыло шум платформы. Корабль под ногами снова поймал прежний, ровный ритм.

Ксавьер кивнул. Только теперь заметил, что всё это время стискивал ремень так, что побелели подушечки пальцев. Ладонь была влажной. Хотелось вытереть её о китель, но он не стал.

Он шагнул в коридор. Снаружи звук сразу стал глуше, сменился гулом двигателя.

Тот же ритм, что встретил его при посадке, теперь звучал иначе. Как то, к чему его кровь давно приписали.

Свет в коридоре был мягче, чем на платформе Вереста. Выцветший, с голубоватой примесью, от которой кожа казалась серой. После платформы сухой воздух царапал горло.

Дорогу до кабинета адмирала Ксавьер помнил телом: левее — к каютам старших офицеров, правее — к шлюзам, прямо — к сердцу управления. На очередном повороте дрожь под ногами стала сильнее. Ксавьер замедлил шаг.

Под дверью переговорной лежала полоска холодного света. Щель под дверью резала пол ровной линией.

Он отступил в сторону, ладонь легла на стену. Под металлом шла знакомая, ровная вибрация. Отнять руку сразу не получилось.

Сначала был только глухой шум. Потом из него начали всплывать слова.

— … если он… — низкий голос без усталости и раздражения. Ровен.

Лёгкий скрежет стула.

— … укрывает сопряжённых, дом сровнять.

Мозг, всё ещё забитый Верестом, рваным гулом двигателей и липким воздухом платформы, сперва не сложил услышанное. «Сровнять дом» — чей? Новая операция?

Потом всплыло другое слово. Сопряжённые.

Будто под ногами на миг не стало опоры. Ксавьер втянул воздух и только тогда понял, что всё это время стоял, не дыша.

— Гости? — спросил другой голос.

— Вторично, — ответил Ровен.

Ксавьер прижался плечом к стене. Ткань кителя почти не спасала от холодного металла.

— Побочный ущерб допустим, — сказал третий.

Они говорили спокойно, без крика, как говорят о грузах, топливе, маршрутах. Этот тон был ему знаком. От этого и мутило сильнее: раньше в нём не звучало слово «сопряжённые».

Где-то дальше по решётке коротко стукнули ботинки. Голоса за дверью текли ровно, будто им ничто не мешало.

— Архонты одобрили протокол «Дельта», — сказал кто-то из генералов. — Если Верест тронется, резать придётся сразу.

Архонты. Слово сидело в памяти, как штамп на приказе. Те, кто наверху, за стеклом и связью.

Теперь говорили вот так, через Ровена. И от этого хотелось отлепиться от стены, но он только сильнее прижался плечом.

— Бал — идеальное окно, — спокойно продолжил адмирал. — Все ключевые фигуры в одном месте. Маскируем операцию под устранение пиратской атаки. Второго захода не будет.

«Бал», — повторил про себя Ксавьер.

Слово было лёгкое, почти пустое. От этого липло на языке ещё сильнее.

Из переговорной донёсся шорох бумаги.

— А корабль сердечников? — спросил другой.

Ксавьер вздрогнул.

Лисандр Таэллис. В памяти всплыло не лицо, а рука с клинком, золотая резьба, и взгляд, от которого на чужой палубе будто стягивало воздух.

— Исчезли, — сказал Ровен. — Ни по прямым, ни по теневым линиям их нет. Снова испарились, черти.

— Ещё посылали за ними? — спросил кто-то.

Ксавьер едва заметно сильнее вжал пальцы в металл. Значит, не первый раз.

— Бесполезно, — отозвался другой голос. — После них всегда некого опрашивать.

Послышался короткий смешок.

— А Ламберт? Она тоже испарилась? Или Эфирный хирург и её прирезал?

Что-то коротко и зло дёрнуло Ксавьера под рёбрами. Лицо осталось неподвижным. Впервые за весь разговор ему захотелось не слушать дальше, а войти.