— Нижний город не удержит удар, если всё пойдёт сверху разом, — сказал он. — Тут половина людей вообще не понимает, что у них под ногами было.

— Вот именно, — сказала Мира.

Она опёрлась ладонью о стол, наклонившись к бумагам так, будто готова была вбить в них следующий смысл.

— Выступать сейчас опасно, но молчать ещё опаснее. Пока люди ничего не знают, они спокойны ровно до первого чужого шага. А потом будет поздно объяснять, за что им рубят головы.

Вейра всё это время смотрела в бумаги перед собой. Чужие голоса шли как сквозь вату. От этого мутило сильнее, чем от любого крика; желудок сводило пустотой.

Она подняла взгляд на Аэлию.

Та всё ещё сидела, с такой же прямой спиной. Но теперь Вейра увидела то, чего не замечала раньше: как Аэлия держит подбородок не от гордости, а почти насильно; как правая рука лежит слишком ровно.

— Если я выйду сейчас, — сказала Аэлия. — У нас будет шанс сказать правду.

Она медленно встала. Свет лёг на неё иначе — не снизу, как на сидящую, а прямо по лицу и плечам. Бледность никуда не делась, но теперь не делала её слабой. У Вейры к горлу подступил ком.

— Сейчас вы пойдёте за мной, — сказала Аэлия сердечникам. — И послушаете, что я скажу людям.

Маркус нахмурился.

— Что именно?

— То, что они давно должны были узнать.

Лисандр посмотрел на Аэлию, прищурившись.

В дверь постучали. Один из стражей приоткрыл её и, не входя до конца, сказал:

— Все, кто мог, уже собрались. Нижний город ждёт.

Аэлия кивнула.

— Идём.

Пираты переглянулись, но направились за ней. Никто ещё не понимал, что именно она собирается сделать.

Вейра, у которой всё ещё вязло внутри, поднялась раньше, чем успела об этом подумать.

Трибуна была слишком открытой.

Нижний город лежал под ней ярусами камня, мостков, лестниц и серых крыш, между которыми тянулись трубы, влажные от прохладного ветра. Воздух здесь был не тот, что в доме: не запертый, не густой от лампадного масла и тёплой ткани, а живой, упрямый, почти жёсткий. Он шевелил полотнища над площадью, трогал волосы, проходил сквозь одежду. Прятаться было негде, и от этого хотелось только злее стиснуть зубы.

Людей собралось столько, что сначала Вейре показалось: площадь просто почернела. Потом глаз начал выхватывать лица. Передние ряды стояли тесно, плечом к плечу; дальше толпа ломилась на группы, на поднятые головы, на стиснутые рты, на старуху в тёмном платке, на подростка, забравшегося на парапет, на мужчину с перевязанной рукой, который уже заранее хмурился, будто не хотел верить ничему. Гул стоял неровный, тревожный. Люди переговаривались, переспрашивали, тянули шеи. Им велели прийти быстро, не объяснили зачем.

Сердечники вышли хаотичным строем и встали в ряд. По тому, как толпа дёрнула взглядами в их сторону, Вейра поняла: теперь их видели не как фон.

Вейра стояла ниже, у каменной опоры, откуда трибуна была видна почти в упор. Отсюда Аэлия казалась ещё более открытой — не святыней на высоте, а человеком, которого вывели на самый край. Лисандр держался в нескольких шагах правее, не заслоняя обзор ни себе, ни ей. Он смотрел сразу в три места: на площадь, на крыши и на Аэлию. Иногда — на саму Вейру.

Адриан стоял отдельно, ближе к лестнице, в простом тёмном облачении без прежней белизны.

Когда Аэлия вышла вперёд, гул не смолк до конца. Но всё же изменился, как меняется воздух перед ударом.

Она не ждала полной тишины. Дошла до края трибуны и остановилась, замерла на полушаге, а потом заставила себя не отступить.

Вейра поймала себя на том, что смотрит слишком пристально, почти грубо.

Аэлия была бледнее обычного. Лицо у неё осталось открытым. Ни густой тени, ни капюшона, ни привычной мягкой дистанции, которую раньше создавали другие. Только ветер, жёсткий дневной свет и весь Нижний город разом. Прядь волос прилипла у неё к щеке; она этого не заметила.

Дева положила ладонь на каменный край трибуны, чуть скользнула пальцами по шероховатой поверхности, только потом сжала.

— Вы знаете меня.

Голос разошёлся по площади чисто, без дрожи. Но первая фраза вышла тише, чем она, кажется, рассчитывала, и ей пришлось повысить голос.

— Или вам казалось, что знаете.

Шёпот внизу сразу поднялся и тут же осел. Кто-то произнёс: «Дева». Кто-то шикнул.

Аэлия говорила дальше:

— Вам говорили, что я — знак мира, лицо порядка. Что рядом с Храмом вы в безопасности.

На слове «безопасности» у Вейры свело челюсть. Под кожу снова полезло то же: комната, воздух без выхода, рука, слишком спокойно лежащая на чужой жизни. Она не отвела взгляда.

— Это была ложь, — сказала Аэлия.

У Вейры в груди коротко дёрнулось, как от слишком точного удара.

Тишина не была полной: где-то кашлянули, где-то скрипнула вывеска, где-то ребёнка быстро прижали к себе. Но площадь перестала жевать её слова.

— Настоятель Севериан предал Храм. Он пытался убить меня.

Толпа качнулась, будто ветер прошёл не сверху, а сквозь людей. В переднем ряду женщина закрыла рот рукой. Мужчина с перевязанной рукой выругался одними губами. Кто-то сзади громко сказал: «Нет».

Аэлия выдержала это. Моргнула и слишком быстро облизнула пересохшую губу.

— Он сделал это не один день назад и не в припадке страха. Это не была ошибка. Не было никакого заблуждения. Это был порядок, который решил, что я нужна ему мёртвой раньше, чем заговорю.

На последних словах голос её чуть сел. Вейра это услышала, увидела и другое: пальцы Девы на краю трибуны сжались сильнее, ноготь большого пальца царапнул камень.

Аэлия вдохнула:

— И потому я больше не могу молчать.

Ветер дёрнул край её рукава. Она будто хотела поправить его, но не стала.

— Меня зовут Аэлия…

Голос споткнулся.

На миг Вейре показалось, что сейчас кто-то из стоящих позади шагнёт к ней — подхватить, спрятать, договорить вместо неё, и от этой мысли её сразу передёрнуло. Тео перестал скалиться. Маркус поднял голову. Даже Виктор чуть выпрямился.

Аэлия не отвела глаз. Только на секунду сжала рот, будто проглатывала что-то слишком сухое.

— Аэлия Верстейн. Принцесса Вереста, дочь Чарльза Верстейна. Наследница престола, который был отнят у моего дома.

Никто не крикнул сразу. Несколько секунд люди просто смотрели. Потом пошёл шёпот — быстрый, рваный, натыкающийся один на другой.

— Верстейн…

— Господи…

— Дочь Чарльза?

— Жива?..

Имя пошло по площади.

Вейра смотрела на Аэлию и чувствовала, как под рёбрами стало тесно.

Лисандр едва заметно сместил стойку, проверяя дальний край площади. Но даже он на миг задержал взгляд на Аэлии, и Вейра почему-то сразу это заметила.

— Лжёт, — крикнули справа.

— Покажи указ!

— Имя сказать каждый может!

— Где доказательство?

Передние ряды тянули шеи, щурились, переговаривались. Кто-то уже качал головой. Кто-то молчал слишком зло. Надежда здесь давно стала дорогой вещью, и выбрасывать её на первое слово никто не собирался.

— Вы правы, — сказала Аэлия, и площадь на миг сбилась с собственного гула. — Имени мало.

Слева сразу бросили:

— Тогда чем ты лучше остальных?

Она не ответила. Ветер дёрнул край рукава. Аэлия подняла руку к застёжке у плеча — и на миг замерла, будто холод уже коснулся кожи раньше ткани.

Вейра снизу увидела этот сбой и сама стиснула зубы.

Аэлия расстегнула плечо и отвела ткань в сторону.

На бледной коже, выше ключицы, тянулся тёмный знак — узкий, ломаный, точно схваченный на коже поток ветра. Слишком знакомый. Такой рисовали на старых портретах. О нём шептались в домах, где память ещё не до конца вытравили страхом.

Шум оборвался не сразу. Сначала кто-то осёкся на полуслове. Потом женщина в первом ряду медленно опустила руку от рта. Мужчина, ещё миг назад хмурившийся с той упрямой готовностью не верить, уставился на её плечо и перестал моргать.